Священная память и политическая власть: ислам и православие в пространстве конкурирующих нарративов (часть 1)

Давно напрашивался пост, но к нему подступиться было трудно. Потому что связан он с религией. Тема чувствительная даже для тех, кто ни во что не верит.

🕋🤲✝️ Как религия влияет на политику памяти?

Влияние религии на политику памяти следует анализировать на трех уровнях:
➖ тексты и дискурсы (проповеди, исторические трактаты),
➖ институциональные ресурсы (церкви, религиозные ведомства, медиа),
➖ практики и ритуалы памяти (паломничества, манифестации, памятные даты). Большинство работ, с которыми я знакома, сильны в одном или двух из этих измерений, и редко охватывают все три одновременно.

Теоретическая слабость поля — недостаток интеграции богословской экспертизы с методами memory studies. Для религиозных обществ важно сочетать историко-социологический анализ с вниманием к внутрирелигиозным аргументам и силлогистикам. Об этом говорят как работы по православию, так и обзоры, связанные с исламским миром.

И еще не менее важное. Как отличить искреннюю коммереморацию/религиозную практику от инструментальной «памяти в политических интересах»? В этом случае эмпирические подходы должны комбинировать архив, этнографию и анализ медиаконтента.

И, конечно, подборка важных публикаций на эту тему:

1️⃣ Esra Özyürek, «Public Memory as Political Battleground. Kemalist and Islamist Versions of the Early Republic» (глава в сборнике Nostalgia for the Modern).
Анализ конкурирующих версий «памяти республики» в Турции — кемалистской и исламистской — через материалы массовой культуры, ритуалы и медиа. Здесь сильная эмпирическая база и внимательная интерпретация дискурсов делают статью полезной для понимания того, как религиозная идентичность мобилизует «прошлое» в политических конфликтах. Вместе с тем автор склонна фокусироваться на текстах и театрализации памяти. Меньше внимания уделено институциональным ресурсам религиозных акторов (финансы, кадровая сеть Диянета), поэтому объяснительная сила ослабляется там, где нужно оценить устойчивость кампаний памяти в долгой перспективе.

2️⃣ Karin Roginer Hofmeister, Remembering Suffering and Resistance: Memory Politics and the Serbian Orthodox Church (Central European University Press, 2024).
Этнографо-сравнительное исследование роли Сербской православной церкви в формировании публичной памяти о «страданиях» и «сопротивлении» в Сербии после начала 2000-х гг. Масштабное исследование, которое аргументированно показывает, как церковь не только ретранслирует исторические нарративы, но и активно реконструирует их под текущую политическую повестку. Основной вклад — демонстрация институциональной мощности религии в поле памяти. Ограничение книги — менее выразительная работа с оппонирующими голосами внутри самой церкви (их нет).

3️⃣ Emil Hilton Saggau (ред.), Nationalisation of the Sacred: Orthodox Historiography, Memory and Politics in Montenegro (2024).
Анализ трансформаций православной историографии и ее вовлеченности в политический конфликт вокруг церковной идентичности в Черногории.
Важная работа для понимания того, как богословские и исторические дискурсы превращаются в политическое оружие при конкуренции за национальную легитимность. Книга аккуратно показывает методологическую сложность: религиозные нарративы одновременно теологичны и политичны. Минус — местами слишком концентрируется на элитарных текстах, слабее проработаны практики «низовой» памяти и праздничная культура. А зря.

Продолжение в следующем посте.

#религия #политикапамяти

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

Священная память и политическая власть: ислам и православие в пространстве конкурирующих нарративов (часть 2)

Начало в предыдущем посте.

4️⃣ Jacob Lassner (ред.), Middle Eastern Politics and Historical Memory: Martyrdom, Revolution, and Forging National Identities (Bloomsbury, 2020).
Сборник эссе о том, как исламская и доколониальная память используется в формировании национальных идентичностей на Ближнем Востоке, включая тему мученичества и революционной традиции.
Сильная междисциплинарная панорама, полезна как обзор исторических пластов исламской памяти. Отдельные эссе превосходны локально, но общий теоретический каркас политики религиозной памяти остается фрагментарным. Не хватает масштабности.

5️⃣. Sara M. Haugbolle и спецвыпуски по memory studies на Ближнем Востоке (обзорные статьи и спецвыпуски, напр., Memory Studies 2019 / Mediterranean Politics).
Обзор развития поля — как после Арабской весны изменились практики памяти, включая религиозные репертуары. Haugbolle и соавторы фиксируют рост «топ-даун» и «боттом-ап» инициатив памяти, в которых религия часто функционирует одновременно как рамка смысла и как ресурс легитимации. Этот сложный набор слов наверняка понравится любителям всего нового в области политики памяти, уверена 🤓. Все хорошо, но в них часто не хватает глубокой теологической экспертизы, которая нужна для интерпретации смысловых трансформаций внутри исламских и православных сообществ.

6️⃣ R. Stephen Humphreys, Between Memory and Desire: The Middle East in a Troubled Age (University of California Press).
Не строго «memory studies», но важная книга о роли религиозной памяти в политике современного исламского мира. Полезна для понимания культурно-интеллектуального фона, на котором формируется память.
Богатый исторический охват и тонкие связки между религией и политикой. Ограничение — автор больше философствует (скучно) о широкой культурной динамике, чем предлагает практические эмпирические кейсы политики памяти последних десятилетий.

#религия #политикапамяти

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

Вилла Германа Геринга на острове Зюльт: забытая история и политика памяти

Признаться, не могла подступиться к этой теме несколько дней.

Расследование газеты Bild (включена в перечень нежелательных организаций Генеральной прокуратурой России в 2023 году) показало, что участок земли, на котором Герман Геринг построил в 1936 году свою виллу на острове Зюльт, был отнят у еврейской вдовы Ирмы Хайльбрунн. Земля перешла к нацистским властям, а сама Хайльбрунн была убита в рамках программы «эвтаназии», направленной против людей с психическими заболеваниями.

Ирма Хайльбрунн находилась в клинике Вайнсберг, откуда в мае 1940 года ее отправили в концлагерь на юге Германии. Там она погибла. Как рассказал директор мемориала Томас Штекле, нацисты подделывали документы о смерти и рассылали родственникам урны с чужим прахом. История убийства Хайльбрунн долгое время оставалась скрытой.

На месте ее участка появилась вилла Геринга — дом, ставший символом роскоши и власти. После войны вдова нацистского лидера, актриса Эмми Геринг, признала факт конфискации земли, но выплатила наследникам лишь 3500 марок. Сегодня вилла оценивается примерно в 15 миллионов евро, а память о прежней владелице едва упоминается.

🅰️Ситуация вокруг этого дома отражает ключевые проблемы политики памяти в Германии. История Ирмы Хайльбрунн показывает, как в послевоенные десятилетия на первый план выходила материальная реституция, но не моральное осмысление. Справедливость ограничивалась выплатой символических сумм, а реальные жертвы оставались безголосыми.

🅰️На Зюльте нет мемориальной таблички, рассказывающей о происхождении земли, хотя Международный комитет Аушвица настаивает на ее установке. Формально здание внесено в список охраняемых памятников, однако в его описании нет ни слова о женщине, у которой отняли землю и жизнь.

🅰️В контексте политики памяти этот случай показывает, как сложно обществу переосмысливать собственное прошлое. Архитектурные объекты, связанные с нацистами, продолжают существовать в пространстве, где их значение определяется эстетикой, а не историей.

🅰️Возвращение имени Ирмы Хайльбрунн в общественное поле становится актом восстановления справедливости и напоминанием о том, что память требует не только охраны зданий, но и признания человеческой судьбы, которая за ними стоит.

Печальная политика памяти.

#германия #мемориальныйландшафт

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

К истории изъятия («аризации») собственности у евреев в годы нацистского режима

Раз зашел на эту тему разговор (смотри предыдущий пост), расскажу о книге Свена Хаммана «Каждый покупатель старается купить как можно дешевле. Грабеж, реституция и компенсация еврейской собственности в земле Шлезвиг-Гольштейн» (2022 год, издательство Ваххольц).

Работа посвящена истории изъятия (так называемой «аризации») собственности у евреев в годы нацистского режима, а также послевоенным процессам возврата и компенсации в федеральной земле Шлезвиг-Гольштейн на севере Германии.

Книга состоит из трех крупных разделов:
1️⃣ Исторический контекст (до 1933 года). Рассматривается положение еврейского населения в регионе, его экономическая активность, участие в городской и торговой жизни.

2️⃣ Механизмы отчуждения (1933–1945). Автор подробно анализирует, как проходило лишение собственности — от банковских сделок и фиктивных продаж до открытых конфискаций. Особое внимание уделено участию местных властей, мэров, нотариусов и предпринимателей.

3️⃣Послевоенные процессы (1945–1960-е годы). Описывается, как в послевоенной Германии решались вопросы реституции (возврата имущества) и компенсации, какие законы принимались и почему многие жертвы не смогли получить справедливую компенсацию.

Следует понимать значение книги Хаммана, поскольку она стала одной из первых фундаментальных работ, посвященных именно северогерманскому региону. Автор показывает, что в Шлезвиг-Гольштейне процесс «аризации» проходил не только по приказу сверху, но и при активном участии местных граждан, которые пользовались ситуацией для личной выгоды.

Исследование также обращает внимание на трудности восстановления исторической правды: многие документы были уничтожены или утрачены, а архивы долго оставались закрытыми.

Остров Зюльт (о котором я рассказывала в предыдущем посте) входит в состав земли Шлезвиг-Гольштейн, поэтому книга Хаммана помогает понять общую систему отчуждения еврейской собственности в этом регионе. На примере Ирмы Хайльбрунн и её участка, где позднее появилась вилла Германа Геринга, можно проследить типичный механизм изъятия: давление на владельцев, фиктивные сделки и последующее сокрытие происхождения имущества.

Кроме того, исследование позволяет сопоставить практику компенсаций. Случай, когда вдова Геринга выплатила наследникам Хайльбрунн всего 3500 марок, вписывается в общую тенденцию символических выплат, характерных для послевоенной Германии.

🅰️🅰️текст прикрепила, чтобы не быть голословной. На немецком языке.

Печальная политика памяти.

#германия #мемориальныйландшафт

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

Память о республике: как Турция сегодня вспоминает Ататюрка

29 октября — дата рождения Турецкой Республики. Также это еще и устойчивый ритуал государства, который ежегодно актуализирует канон основания и базовую идентичность. Юридическая база этого ритуала опирается на несколько первоисточников:

1️⃣Сами конституционные поправки от 29 октября 1923 года, которыми Великое национальное собрание Турции (ВНСТ) провозгласило форму правления «Республика» (закон №364). Это ключевой акт, зафиксировавший новый политико-правовой порядок.

2️⃣Именно 19 апреля 1925 года ВНСТ приняло закон №628, утвердивший 29 октября национальным праздником. С тех пор он начал официально отмечаться внутри страны и в представительствах за рубежом.

3️⃣Действующая сегодня правовая рамка — закон №2429 «О национальном празднике и общих выходных» (1981), который прямо называет 29 октября «Национальным праздником», определяет временные рамки и приоритет именно этого дня для государственных церемоний. Его конкретизирует «Положение о церемониях и празднованиях» (2012/3073): оно закрепляет 21 орудийный салют в Анкаре 28 октября в 13:00 как официальный старт, а также протокол торжеств в столице и провинциях.

Коммеморативные практики 29 октября структурированы вокруг Аныткабира — мавзолея Мустафы Кемаля Ататюрка, центрального lieux de mémoire турецкой государственности. Утреннее возложение венка президентом и высшими лицами, исполнение гимна и церемония подъема флага — ядро официального ритуала, неизменно транслируемое институциями государства. В 2025 году протокол в Аныткабире вновь возглавил президент Реджеп Тайип Эрдоган. Посещение Аныткабира и прохождение по Львиной дороге стали первой церемонией дня.

В этом контексте интересен еще и неформальный ритуал — факельные шествия (тур. fener alayi) — организуются муниципалитетами и публично собирают десятки тысяч людей. В Анкаре маршрут традиционно связывает площадь у Маршальского памятника Ататюрка с Первым парламентом.

В срезе политики памяти Республика здесь предстает как «переданная эстафета»: государство и граждане совместно воспроизводят символический образ основания — переход от империи к республике, суверенитет народа и модернизационный разрыв 1923 года.

В исторической ретроспективе ритуал быстро институционализировался. Уже в 1924–1925 годах праздник получил предварительные решения кабинета и затем статус национального по закону №628 от 19 апреля 1925 года. К десятилетию Республики (1933) были приняты специальные законы о юбилейных торжествах, задавшие масштаб и «канон юбилея».

Позднейшая унификация через закон №2429 (1981) закрепила приоритет 29 октября и задала рамку, действующую и сегодня.

Настоящая политика памяти.

#турция #мемориальныйландшафт #мемориальныйкалендарь

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

Память на местах: почему регионы спешат с мемориалами СВО

Появились сообщения о том, что регионы сейчас активно запускают тендеры на памятники участникам СВО. Это быстрый способ закрепить официальный нарратив, при котором СВО встраивается в уже знакомый «канон Победы». Через скульптуры и стелы власть переводит тему войны из новостей в постоянную «инфраструктуру памяти», особенно школьные музеи, мемориальные плиты, вечные огни. Хотелось бы прояснять механизм этой работы в русле политики памяти, чтобы потом отдельные тг-каналы не манипулировали этой темой в личных целях.

Здесь следует выделить ряд задач.

1️⃣Коммеморация. Памятник дает место для ритуала: возложение цветов, списки имен, даты. Так власти показывают, что жертва признана, а семьи не оставлены. Одновременно это профилактика «афганского синдрома»: не прятать ветеранов и потери, а публично увековечивать.

2️⃣Легитимация. Когда сюжет СВО соединяют с символами Великой Отечественной войны, смысл становится понятным большинству. Такая визуальная связка делает локальную память частью большого государственного нарратива и повышает символическую лояльность территории.

3️⃣Работа с сообществами. Локальный памятник «привязывает» память к конкретным людям и местам. Это снижает напряжение, создает ощущение заботы и «своих». Для местных властей это удобный формат, который подразумевает точечные церемонии, школьные уроки памяти, дата в календаре.

4️⃣И, наконец, это борьба за ресурс. Видимые и «правильные» мемориалы — сигнал центру о лояльности и управляемости. Отсюда надежда на внимание, гранты, включение в федеральные программы. Символический капитал переводится в материальные бонусы. Ничего личного, это просто механизм политики памяти.

В итоге мы видим классическую механику политики памяти: ускоренная мемориализация, опора на привычный канон, локализация скорби и демонстративная лояльность. Регионы делают памятники, чтобы закрепить статус героев и жертв, удержать общины вокруг признанного ритуала и усилить свои позиции в отношениях с центром.

Напомню, что после войны в Афганистане (1979–1989) тысячи ветеранов вернулись с травмой, а общество и власти долго не давали им видимости и признания. Память была распылена в буквальном смысле. Мало официальных ритуалов, мало мемориалов, слабая поддержка, спорный статус «за что воевали». В итоге возникла смесь социальной невидимости, психологической травмы и недоверия к власти — это и называют «афганским синдромом». По смыслу он похож на американский «вьетнамский синдром» (о нем я писала здесь): война есть, потери есть, а ясного языка признания и общих ритуалов нет.

Идея проста. Не допустить повторения невидимости и распада памяти, как было с афганцами в конце 1980-х — начале 1990-х. Ранние памятники и ритуалы закрывают несколько задач разом: дают язык признания, переводят частную боль в публичный ритуал, закрепляют официальный нарратив и накапливают символический ресурс лояльности для региона.

Настоящая политика памяти.

#россия #мемориальныйландшафт #мемориальныйкалендарь

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

Календарная политика идентичности: День коренных народов и День языков

4 ноября 2025 года Владимир Путин подписал два указа, вводящих в федеральный календарь День коренных малочисленных народов РФ (30 апреля) и День языков народов РФ (8 сентября). Формально это отдельные памятные даты, но фактически — связка из двух сигналов. Во-первых, о признании роли коренных народов в государстве. Во-вторых, о развороте к системной поддержке многоязычия.

Логика дат донельзя прозрачна. 30 апреля соотнесено с принятием в 1999 году базового закона о гарантиях прав коренных малочисленных народов. То есть встраивает новую дату в существующую правовую традицию.

8 сентября выводит в повестку языковое разнообразие, так как это удобная точка для ежегодной мобилизации школ, вузов, региональных домов народного творчества и медиа, а также для сопряжения с действующими программами по сохранению и преподаванию языков.

Почему именно сейчас (а не раньше)?

1️⃣Инерция. В 2025 году центр доводил до ума рамку государственной языковой политики и параллельно обсуждал календарные решения с профильными ведомствами.

2️⃣Символика момента. Подпись поставлена 4 ноября, в День народного единства, что усиливает тезис «единства через многообразие» и переводит его из лозунга в управляемую практику.

3️⃣Управленческая прагматика. Календарные даты дают удобный «зонт» для региональных фестивалей, конкурсов, грантов, учебно-методических циклов и отчетности, особенно в арктических и северных субъектах, где тема коренных народов напрямую связана с природопользованием и традиционными промыслами.

Для чего это государству?

Во внутренней повестке — укрепление лояльности и переформатирование культурной активности в легальные и видимые форматы. На внешнем контуре это также важный имиджевый ресурс, поскольку происходит демонстрация поддержки языкового и культурного разнообразия на фоне критики условий жизни коренных народов и обсуждений индустриального освоения северных территорий.

В итоге два указа выполняют сразу три функции:
➖символическую (укрепление нарратива о многообразии как ресурсе единства),
➖нормативную (связка с существующими законами и стратегиями),
➖организационную (создание устойчивых циклов мероприятий и финансирования). Это целый механизм, через который центр синхронизирует культурную, образовательную и региональную политику в чувствительных темах идентичности.

Настоящая политика памяти.

#россия #мемориальныйкалендарь

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

«Миссия государственности»: как памятник Ивану Грозному в Вологде стал полем для спора о языке памяти

Я уже писала об этом памятнике здесь.

Открытие девятиметрового памятника Ивану IV в Вологде подано региональными властями как символ «движения Русского государства вперед», «приумножения земель» и «распространения православной веры». Инициатор установки, губернатор Георгий Филимонов, связал фигуру царя с идентичностью города, подчеркнув, что Иван Грозный «навсегда вписан в историю» Вологды. В этой рамке монумент выступает инструментом региональной политики памяти: через персонификацию прошлого подтверждается роль Вологды как «правильного» места российской государственности.

Реакция Русской Православной Церкви обозначила важную границу интерпретаций. Представитель РПЦ Вахтанг Кипшидзе, отвечая на словосочетание «православный миссионер» в адрес царя, отметил, что ни одного политика или главу государства нельзя называть православным миссионером. Тем самым церковная позиция поддерживает право на увековечение исторических фигур как волю местного сообщества, но дистанцируется от богословского оправдания светской власти и ее экспансии. Это разграничение предотвращает подмену церковной миссии политическим нарративом и удерживает религиозный язык от чрезмерной идеологизации. Что с точки зрения памяти верно, а вот с точки зрения политики памяти — не очень.

В сумме получаем столкновение двух языков памяти.
1️⃣Государственно-региональный дискурс стремится сакрализовать государственность через образ сильного правителя и тем самым конвертировать историю в ресурс символической легитимности.
2️⃣Церковный дискурс, оставаясь благожелательным к практике памятников, настаивает на корректности терминов и исторической мере.

Именно это делает вологодский сюжет образцово-показательным. Монумент работает как маркер региональной идентичности и одновременно высвечивает нормативные границы, в которых общество готово обсуждать прошлое.

Поддержка увековечения не тождественна поддержке любой интерпретации: Церковь признает значимость исторической памяти, но отказывает политике в праве присваивать ей миссионерский словарь. Для публичной сферы это сигнал, поскольку чем выше ставка на сакрализацию истории, тем выше потребность в точности терминов и уважении к различию ролей светской и религиозной традиций.

Настоящая политика памяти.

#россия #мемориальныйландшафт #ивангрозный

📱 Меморыч: почти всё о политике памяти. Подписаться

Память о Второй Мировой войне в незападных странах

Конечно, писать о Второй Мировой войне — тренд, заданный на годы вперед. Это одновременно неподъемная и привлекательная тема, к которой подступается если не каждый первый, то каждый второй исследователь памяти в России. Но важно смотреть не только на оппонента или на собственное отражение в зеркале, но и на тех, кто остался в стороне от битвы за глобальную память об этой войне.

Буквально вчера вышла статья на РСМД о памяти о Второй Мировой войне в незападных странах. Даниил Растегаев написал о нарративах о событиях Второй Мировой войны, которые, как правило, остаются если не главными, то по крайней мере важными частями национальных биографий.

🤩 Если верить Карлу Ясперсу, осевое время в истории человечества пришлось примерно на 800–200 гг. до н.э. — за эти шесть столетий появились все возможные религиозные и философские учения, которые во многом сформировали текущие параметры мировых цивилизаций. Если провести небольшую аналогию, то Вторую мировую войну (ВМВ) можно назвать осевым временем для действующей в настоящий момент системы международных отношений — в мире по-прежнему функционируют (хоть уже и не в том формате, в каком они были задуманы) институты, основанные странами-победительницами, а любые изменения на политической карте мира или более глубокие трансформации мирового порядка во многом связаны с оспариванием итогов, надеемся, последней мировой войны*. В этом контексте интересно наблюдать за изменениями в пространстве публичной памяти — того, как победители и побежденные меняют свое отношение к событиям и итогам Второй мировой. 🤩

Лучше один раз прочитать. Текст здесь.

* — нет, не последней. Мы же реалисты, которые благодаря прошлому понимают, что с появлением человека появились и войны.

Память? Политика!

#втораямироваявойна #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Монумент Коркмасову: сборка локальной истории в публичном пространстве Дагестана

В Махачкале на Университетской площади открыли памятник Джелал-эд-Дину Коркмасову — государственному деятелю, которого в республиканском каноне называют одним из архитекторов ранней дагестанской государственности. Он родился в Кумторкале, был кумыкским интеллигентом европейской школы, в 1920-е возглавлял Дагревком и Совнарком ДАССР, входил в руководство СССР, участвовал в Бакинском съезде народов Востока и работал советником полпредства РСФСР в Турции. Для Дагестана это фигура, через которую удобно объясняется происхождение автономии и ранние институции, потому сам памятник — закрепление локального исторического канона в городской среде.

Место выбрано, конечно же, не случайно. Монумент поставили именно на улице Коркмасова, где закладывали знак будущего памятника еще в 2009 году. Сама магистраль носит его имя с 1997 года. Выбор даты — 7 ноября — добавляет еще больше символического слоя. Ведь биография Коркмасова как революционного руководителя соотнесена с советским календарем, а церемония проходит при участии главы Дагестана Сергея Меликова и федеральных депутатов, что подчеркивает статус мероприятия как республиканского.

Процедурно проект вело Министерство культуры Республики Дагестан. В 2025 году ведомство дважды объявляло открытый конкурс на эскиз, затем подвело итоги: победил скульптор Тимур Джигкаев. Осенью начался монтаж, а к 7 ноября состоялось открытие.

Заказчиком выступает Минкультуры РД, а в 2023 году региональные СМИ со ссылкой на профильные структуры писали, что на установку памятника планировали выделять средства республиканского бюджета (на тот момент общественники жаловались, что деньги ищут с трудом).

Излюбленный вопрос. Зачем это Дагестану сейчас?

1️⃣Монумент вписывается в последовательную политику символического благоустройства центра Махачкалы. Через фигуру «основателя» республиканская власть укрепляет легитимный и консолидирующий нарратив о рождении институтов в 1920-е, снимая напряжение вокруг конкурирующих мифов происхождения.

2️⃣Отсылка к революционной дате и участию федеральных фигур в церемонии снабжает памятник дополнительным смыслом «верности общегосударственной истории», что важно на фоне региональных повесток.

3️⃣Размещение на уже именной улице превращает локацию в завершенный мемориальный узел — улица, площадь и монумент работают как единая сцена памяти.

Республиканские фиксируют понятный канон происхождения дагестанской государственности, связывают его с городской средой и утверждают образ модернизации через узнаваемую фигуру и дату. Монумент уже работает как опорная точка региональной коллективной памяти, вокруг которой можно выстраивать образовательные и культурные практики.

Фото: Молодежь Дагестана

Память? Политика!

#дагестан #политикапамяти #мемориальныйландшафт

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Пятилетие победы в Баку: парад смыслов

Пока я тут работу работала, 8 ноября Баку провел не просто юбилейный парад, а целую демонстрацию закрепленного результата войны и новой архитектуры союзов.

Кажется, стоит создать рубрику «военные парады полюбились всем».

На площади Азадлыг рядом с Ильхамом Алиевым стояли президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган и премьер-министр Пакистана Шахбаз Шариф. Треугольник Анкара–Баку–Исламабад на трибуне визуализировал заявленную формулу «нас тут трое» с понятной адресацией вовне.

Специфика юбилея проявляется в акценте на технологическом скачке. Это означает, что впервые открыто показали израильскую линейку дальнобойных средств (любители просто политики памяти могут не читать, а вот международники должны): модульные ПУ PULS с номенклатурой боеприпасов, включая высокоточный Predator Hawk калибра 370 мм; барражирующие боеприпасы SkyStriker Block 4; крылатую ракету Ice Breaker. Это сигнал о ставке на дальность, точность и автономность удара. И еще элемент устрашения.

Не осталась за кадром и «морская» повестка: надводный беспилотный «Кайра» как элемент асимметричного сдерживания на Каспии; плюс отечественный мобильный комплекс ПВО «Vikinq», средства для спецопераций Vasaq и бронированная медэвакуационная Kobra-2 — связка, где удар и защита дополнены логистикой спасения. Это уже не набор трофеев — это собранная система.

Парад был интернациональным и по «железу»: пакистанские JF-17 прошли в строю, а пакистанские военные шли в коробках — редкий для региона пример публичной военной синхронизации трех столиц. Для Анкары — подтверждение роли ведущей страны Организации Тюркских государств, для Исламабада — укрепление оборонно-технической кооперации и политической видимости на Южном Кавказе.

Примечательно и дипломатическое поле трибун: среди гостей — военные руководители из стран Европы и Азии. Это расширяет аудиторию сигнала. Сегодня Баку конвертирует память о войне в капитал влияния, демонстрируя, что его оборонная модернизация — часть более широких региональных раскладов.

Параллельно символика вышла за пределы страны. В нью-йоркском парке Боулинг-Грин подняли флаг Азербайджана — диаспорная дипломатия встроила юбилей в глобальный городской ландшафт. Мемориальный ритуал стал транснациональным.

Мой любимый вопрос: зачем это все?
➖Закрепить новый канон памяти: от травмы к норме победы, где ежегодный ритуал поддерживает консенсус.
➖ Показать технологическую зрелость армии и способность к дальнобойному, точному и сетевому бою.
➖ Визуально оформить союзную геометрию с Турцией и Пакистаном — как политический «зонтик» и как рынок технологий.
➖ Превратить военную победу в дипломатический ресурс и «экспортный» нарратив — от Азадлыг до Уолл-стрит.

Такое юбилейное действо — одновременно витрина вооружений, карта партнерств и урок управления памятью. Пока ритуал, техника и союзники синхронизированы, «порядок Победы» остается устойчивым — и транслируется далеко за пределы Кавказа.

Фото: apa.az

Память? Настоящая политика!

#азербайджан #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

И еще про любителей парадов: Трамп и «монополия на Победу»

🗣 11 ноября 2025 года на церемонии в Арлингтоне Дональд Трамп объявил, что США будут отмечать «День Победы» в Первой мировой (11 ноября) и во Второй мировой (8 мая), добавив, что «по сути и во всех остальных» войнах. Поводом, по его словам, стали традиции других стран — в том числе российский парад 9 Мая. Юридически, конечно, это пока не новые федеральные праздники, а президентские послания или прокламации.

“From now on, we will say: Victory Day for World War I … and for World War II … and, frankly, for everything else.”
«С этого момента мы будем говорить: День Победы для Первой мировой… и для Второй мировой… и, честно говоря, и для всего остального».
Источник: стенограмма/видео выступления в Арлингтоне

Тг-паблики пишут, что Трамп заявил, что 🤩 отныне США тоже будут отмечать День Победы в Первой мировой, Второй мировой и всех остальных войнах. На это его натолкнула традиция празднования 9 Мая в России, за чем Трамп в этом году пристально следил. 🤩

Разбираемся со ссылками.

2 мая я уже писала о грандиозной политике памяти и о том, как США забирают память о мировых войнах. Тогда это, может, и выглядело немного кликбейтно. Тем не менее, 8 мая 2025 Белый дом выпустил прокламацию о «Victory Day for World War II». Это официальный документ, но никак не федеральный праздник с выходным. 11 ноября 2025 было опубликовано президентское послание о «Victory Day for World War I». Все ссылки на американский Белый дом.

В публичной риторике Трамп пытается в буквальном смысле «перекалибровать» американский календарь памяти к моделям с сильной парадной визуализацией. Это укладывается в его давнюю установку на большие военные парады как инструмент политической символики. При этом важно понимать, что без решения Конгресса Veterans Day так и не переименован.

Зачем это Трампу и почему сейчас

1️⃣Политическая конкуренция за «монополию на Победу». Провозглашая «Victory Day» с американским акцентом, Белый дом претендует на формирование типично американского нарратива, где США — главный победитель в мировых войнах, а европейские и российские ритуалы — всего лишь аналоги. Это прямо звучит в формуле «мы — те, кто выигрывал войны». Такая рамка одновременно мобилизует базовый электорат и обостряет споры с союзниками о пропорциях вклада. Все выдержано в безупречно узнаваемом стиле Трампа.

2️⃣Импорт парадной эстетики. Модели Парижа (14 июля) и Москвы (9 мая) давно служат для Трампа визуальными шаблонами демонстративного суверенитета. Итог — масштабный парад в Вашингтоне (июнь 2025) и последовательное «парадное» оформление календаря памяти США.

3️⃣Главное. Сигнал союзникам и оппонентам. Акцент на «американском решающем вкладе» упрощает сложную коалиционную историю XX века и раздражает партнеров. Однако внутри США такая риторика в прямом смысле «возвращает гордость» за страну и дает быстрый медиаповод. Как воспринимают это в Москве? Думаю, что с одной стороны, Трамп символически «поджимает» 9 Мая, а с другой — он легитимирует парадную логику как таковую. Знаю многих, кто не видит смысла в проведении парадов, но нет, это универсальный и мощный политический инструмент в 21 веке.

4️⃣Правовая осторожность. Белый дом не идет на поводу у Трампа не ломает действующий закон об американских праздниках, а наращивает ритуальность через прокламации и послания. Это дешево в институциональном смысле (не надо ничего предпринимать, менять и объяснять), но эффективно медиально. Трамп обозначил. Последовала реакция по всему миру.

Фото: NBC News

Память? Настоящая политика!

#сша #трамп #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Память под молотком: Польша против аукциона Холокоста в Германии

На мой взгляд, очень важная тема, мимо которой пройти нельзя в политике памяти.

В немецком Неуссе аукционный дом Felzmann подготовил торги «Das System des Terrors, Vol. II, 1933–1945». На продажу выставили 623 лота: письма узников Аушвица и других лагерей, картотеки гестапо с пометками об арестах и расстрелах, медицинские документы о принудительной стерилизации и программе «эвтаназии», антисемитский плакат, желтую звезду из Бухенвальда. Стартовые цены — от 300–500 евро за письмо или карточку.

Против аукциона выступили Международный комитет Аушвица, Институт Фрица Бауэра и Институт современной истории. Их формулировка максимально жесткая: циничная монетизация Холокоста и нацистских преследований, превращение свидетельств преступлений в товар для коллекционеров.

Польша отреагировала особенно жестко. Министерство культуры и наследия потребовало отменить торги и передать более 600 документов узников в музеи и мемориальные институты. Министр Марта Ценковска считает, что память не является товаром и не должна становиться частью коммерческого оборота. МИД Польши поддержал эту линию. Радослав Сикорски заявил, что после контактов с немецким коллегой и вмешательства польского посла лоты убраны с сайта, хотя формального объявления об отмене пока нет.

Ключевой вопрос — институциональный. На аукцион выставлены не абстрактные «исторические предметы», а глубоко личные документы: письма, карты гестапо, уведомления о «стерилизации» и смерти. Это по сути письменные свидетельства преступлений и части биографий жертв. В логике рынка они описываются как «редкий оригинал со следами использования» с аккуратно прописанной стартовой ценой. В логике памяти это доказательства, которые должны находиться в архивах и музеях, а не уходить в частные собрания, где доступ к ним будет зависеть от воли владельца — будь то исследователь или крайний правый фанат реликтов Третьего рейха.

Польская реакция вписывается в давно выстроенную стратегию. Государство системно занимается поиском и репатриацией утраченных в войну ценностей, следит за аукционами, борется за собственный статус жертвы (куда без этого), а не соучастника нацистских преступлений. Случай с аукционом в Неуссе усиливает этот нарратив. Варшава выступает как сторона, «стоящая на страже памяти», тогда как на немецком рынке возникает пространство для торговли следами Холокоста.

Немецкий контекст только подчеркивает разрыв. С одной стороны, Федеративная Республика десятилетиями инвестирует в культуру памяти, музеи, архивы, исследовательские программы, реституцию. С другой — на том же поле действуют аукционные дома, которые предлагают «коллекционерам» письма из лагерей и карточки гестапо как инвестиционный товар. Отсутствие жесткого правового запрета и ставка на «саморегуляцию рынка» привели к тому, что именно скандал, поднятый институтами памяти и Польшей, стал единственным ограничителем.

Этот эпизод подсвечивает несколько неприятных выводов:

➖коммерциализация Холокоста — устойчивая практика глобального рынка артефактов;
➖государства и институты памяти системно проигрывают частным коллекционерам по скорости и ресурсам;
➖без прямого юридического запрета документы о преступлениях против человечества и дальше будут мигрировать по каталогам аукционов, превращаясь из свидетельств в фетиши.

По сути, спор Варшавы с аукционом в Неуссе — это тест для европейской архитектуры памяти: готовы ли европейские государства признать, что есть категория документов, которая принципиально не может жить по законам рынка. Если ответ «нет» или «пусть рынок сам отрегулирует», то будущие торги «с письмами из Аушвица» — лишь вопрос времени и пиара.

Фото: Britta Pedersen/dpa-Zentralbild/dpa

Память? Настоящая политика!

#германия #польша #холокост #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Капсула в фундаменте: как собор князя Владимира вписывают в чеченское пространство

Я бы хотела пройти мимо, но не могу.

Капсула с грамотой в фундаменте собора князя Владимира в новом районе имени Путина в Грозном в официальных релизах выглядит как безупречная и красивая церемония. Но если внимательно посмотреть на формулировки, становится видно, как через один градостроительный проект собирают сразу несколько уровней символической политики.

ТАСС со ссылкой на мэрию Грозного передает, что в районе имени президента России Владимира Владимировича Путина заложена капсула с грамотой в основание собора в честь святого равноапостольного князя Владимира, крестителя Руси. Освящение названо «символом уважения к историческому наследию, духовному возрождению и укреплению межнационального согласия». В цитате мэрии прямо говорится, что князь Владимир объявляется «небесным покровителем руководителя нашей страны». К слову. С 2002 года святой Владимир почитается небесным покровителем российских войск правопорядка.

Там же уточняется конфигурация проекта: православный комплекс ставят посередине большого пешеходного бульвара, соединяющего две мечети (!!!). Собор должен стать «архитектурной и духовной доминантой» района, быть рассчитанным более чем на 550 прихожан при площади около 442 кв. м. В состав войдут приходской дом, воскресная школа и благоустроенная территория для крестных ходов и народных праздников. Срок сдачи собора обозначен как 2026 год.

Отдельная линия идет по самому району имени Путина. На сайте мэрии он описывается как «символ комплексного развития столицы», подчеркивается круглосуточное строительство и особое значение проекта для Грозного.

В материале «Комсомольской правды» открытие первой линии района прямо привязано ко дню рождения президента. Район назван «городом в городе», рассчитанным на 150 тысяч жителей, с мечетью, медресе, несколькими школами и крупным парком. Рамзан Кадыров говорит о районе как о «памяти о том, кто спас чеченский народ и восстановил республику».

Что остается за кадром

Если опираться на открытые российские источники о конфессиональной структуре Чечни, картина получается весьма асимметричной.

Заместитель муфтия республики в интервью православному порталу еще в 2007 году говорил, что более 90% населения Чечни исповедуют ислам, на пятничную молитву собирается свыше 300 тысяч человек, а на 300 с лишним мечетей приходится несколько православных храмов.

В туристических справочниках и региональных публикациях отдельно подчеркивается, что храм Михаила Архангела в Грозном долгое время оставался единственной православной обителью в городе, фактически главным центром для немногочисленной общины.

На этом фоне появление второго крупного православного комплекса именно в новом флагманском районе, а не, скажем, в месте компактного проживания православных, выглядит как решение в контексте символической застройки. В Чеченской Республике есть еще Храм святой великомученицы Варвары (бывшая станица Шелковская) и Церковь Рождества Христова (бывшая станица Наурская). О церкви я писала ранее здесь. О том, почему станицы уже бывшие — писала здесь.

То есть официальная риторика говорит языком «межконфессионального диалога», но сама конфигурация проекта — район имени Путина, собор небесного покровителя президента в центре бульвара между двумя мечетями, включение района в туристические маршруты Грозного — отсылает, скорее, к задаче визуального включения Чечни в общефедеральный канон.

Скажу проще. Архитектура в конкретном случае заранее объясняет, как именно нужно понимать историю и роль федеральной власти в судьбе региона.

Память? Настоящая политика!

#чечня #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Живая память: аллея пропавших без вести в сухумском Парке Славы

Аллею памяти пропавших без вести в 1992–1993 годах высадили в сухумском Парке Славы. Инициатором акции выступило движение «Матери Абхазии за мир и социальную справедливость» при поддержке городской администрации.

Руководитель движения Гули Кичба напомнила, что Международный день пропавших без вести отмечается 30 августа. В Абхазии в этот день традиционно проходят памятные церемонии, в том числе в Парке Славы. Однако деревья решили высадить осенью, в более благоприятный для саженцев сезон. Всего в парке посадили семь деревьев: два кедра, две евгении и три лагерстремии. Администрация Сухума взяла на себя расходы по закупке саженцев и организации работ.

По словам Кичба, Парк Славы давно стал ключевым пространством памяти об Отечественной войне народа Абхазии. Здесь покоятся как опознанные, так и пока еще не опознанные останки погибших, и для семей пропавших без вести обновление парка приобретает особый смысл. Ранее у главного входа был установлен фонтан, посвященный людям, исчезнувшим в годы войны, теперь рядом с ним формируется живая аллея, которая со временем станет отдельной траекторией памяти внутри городского пространства.

Такая форма мемориализации вписывается в более широкий контекст политики памяти на Кавказе. Вместо монументальных сооружений появляются элементы повседневной городской среды — вода, деревья, дорожки, таблички. Они постоянно напоминают о прошедшей войне, но не выталкивают это напоминание в исключительную сферу памятников, а связывают его с ежедневной жизнью города.

Параллели видны и в других кавказских регионах.

🔘В Тбилиси создан мемориал пропавшим без вести, связанным с конфликтами 1990-х годов и августовской войной 2008 года. Скульптурная композиция с деревом, цветами незабудки и пустым силуэтом человека отражает тему потери и незавершенности. Мемориал стал местом сбора семей пропавших в дни памятных мероприятий.

🔘В Назрани в Ингушетии действует мемориальный комплекс в память о жертвах осетино-ингушского конфликта 1992 года, где проходят церемонии, в том числе в связи с Международным днем пропавших без вести. Рядом расположено мемориальное кладбище «Г1оазот кашмаш», где захоронены погибшие, а также поминают тех, чья судьба до сих пор не установлена.

На этом фоне сухумский Парк Славы выступает как многослойное пространство памяти: мемориалы погибшим, захоронения, фонтан и новая аллея образуют единую символическую систему. Городские власти обеспечивают инфраструктуру и уход за территорией, гражданское движение задает смысловую рамку, а привязка к дате 30 августа соединяет местный опыт с глобальной повесткой защиты прав семей пропавших без вести.

Таким образом, аллея памяти в Сухуме становится еще одним примером того, как постконфликтные общества Кавказа формируют сеть мест, через которые осмысляются исчезновения людей в ходе войн и насилия. Живые деревья в Парке Славы превращаются в долговременный, растущий в прямом смысле знак ожидания, скорби и надежды на установление судеб пропавших.

Фото: апсныпресс

Обратите внимание, что этим преимущественно занимаются женщины.

Память? Политика!

#абхазия #политикапамяти #мемориальныйландшафт

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Снова про Чечню: зачем поднимать эту тему в Европе?

«Memory» Владлены Санду* — автобиографический фильм о детском опыте «чеченской войны», который в 2025 году встроили в фестивальную повестку как удобную «первую серию» к разговору о нынешнем конфликте вокруг Украины. В этом контексте травма Чечни подается как ранний эпизод происходящих событий на Украине для европейской аудитории, а сама картина, открывшая 27 августа 2025 года параллельную программу Venice Days / Giornate degli Autori на 82-м Венецианском кинофестивале, работает рука об руку с проукраинским нарративом о российской военной политике.

Отдельный интерес представляет то, как с помощью такого фильма выходят на европейский рынок кино и заявляют о себе в момент, когда дистанция от России в условиях конфликта вокруг Украины максимально велика. «Memory» становится удобной точкой для изучения того, как лихо конструируется память о российских событиях для нероссийского зрителя.

Это автобиографическая история человека, чье детство пришлось на годы боевых действий в Грозном, и который спустя почти тридцать лет пытается собрать свой опыт из фрагментов. Санду опирается на личные воспоминания, семейный архив и инсценировки, выстроенные вокруг терапевтической работы с травмой. В результате возникает коллаж детских впечатлений: дом, двор, школа, медленное разрушение привычного пространства, без детального разговора о причинах и логике конфликта.

В массовом сознании Чечня осталась набором телевизионных кадров и обрывочных рассказов, на уровне семей — зонами (у)молчания. «Memory» возвращает этот опыт, но в формате частного, терапевтического высказывания, где одна семья, один биографический маршрут. В этом его ценность как источника, но вовсе не как универсального нарратива о Чечне.

Почему этот фильм появляется именно сейчас, достаточно очевидно. Поколение, которое было детьми в середине 1990-х, достигло возраста, когда есть и профессиональные инструменты, и дистанция для рефлексии. Плюс нынешний конфликт вокруг Украины подталкивает европейских исследователей и фестивали вернуться к Чечне как к удобной «предыстории» едва ли не всех российских войн ХХ — начала XXI века. Личная история ребенка из Грозного закрывает давний пробел: чеченская тема долго была менее заметной, чем, например, Балканы, и сегодня легко встраивается в уже привычный европейский сюжет о «последовательных войнах России» (это популярная тема в европейской академсреде).

По такому материалу можно изучать индивидуальную и семейную память, механизмы вытеснения и возвращения травмы, но нельзя подменять этим картину общественного восприятия чеченского конфликта. Тем не менее зарубежные рецензии охотно включают «Memory» в широкий ряд историй о «детях войны», тем самым еще сильнее сглаживая специфику постсоветского контекста и российско-чеченских отношений. Задача российского исследователя в этом случае — не принимать личное свидетельство как нейтральный (который вовсе не нейтрален) опыт, а прямо фиксировать, как его превращают в иллюстрацию нужной политической повестки и подгоняют под ожидания европейской аудитории (чем я и занимаюсь).

Важно понимать, что значимые нарративы о чеченском конфликте сегодня закрепляются прежде всего в европейском культурном поле и подстраиваются под актуальную повестку вокруг Украины. «Memory» встраивается в эту логику и, при всей ценности как личного свидетельства (но не более), работает скорее на укрепление внешнего, упрощенного взгляда на российскую историю и чеченскую тему, чем на понимание разговора о Чечне.

* — в 2022 году Санду покинула Россию и базируется в Амстердаме (Нидерланды).

Память? Настоящая европейская политика!

#чечня #европа #политикапамяти #кино

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться