«Стоунер», Джон Уильямс
Разговор об этом романе принято начинать с его непростой судьбы: он был написан в 1965 году, но популярным стал только в 90-е, после того как его обнаружила, полюбила и перевела на французский Анна Гавальда, снабдив комментарием «Стоунер – это я». Наверное, логично, что в сумасшедшие 60-е «Стоунер» пришелся не ко двору: он слишком уж традиционный; настигшая роман популярность тоже закономерна: он хорош. Обидно, что Уильямс до популярности не дожил, но в каком-то смысле «Стоунеру» это даже подходит.
Это роман о маленькой жизни, написанный именно так, как эта жизнь проходит: от неопределенности не очень счастливого детства сквозь большие надежды и неожиданно открывшиеся возможности юности к монотонности среднего возраста и постепенному (или не очень?) угасанию. Обыкновенная такая история. Лучшее в ней, как и в жизни, наверное, молодость, когда герой – простой, как картошка, деревенский парень – поступает в университет постигать премудрости современного сельского хозяйства и внезапно, как молнией ударенный, влюбляется в классическую и средневековую литературу. И бросает ради нее родителей, ферму, на которой так нужна его помощь, привычный уклад жизни. Примерно в этот момент каждый третий читающий человек тоже хочет воскликнуть: «Стоунер – это я!» и начать читать с удвоенной энергией.
Подвох в том, как знают все читающие люди, что большие надежды чаще всего растворяются без осадка, а обыкновенная история потому и обыкновенная, что финал известен задолго до начала. И тут интересно, как классическая традиция переплетается в «Стоунере» с современной. У знатных воспитателей Диккенса и Гончарова (раз уж я к ним прицепилась) крах ожиданий оказывается в каком-то смысле освежающе-отрезвляющим, если не для героя, успевшего вовремя осознать, что нужно с этим что-то делать, то хотя бы для читателя. По Уильямсу и его герою, хоть он оставался вроде бы в стороне, катком проехались две Мировые войны и Великая Депрессия, их мировосприятие более трагично, и из-за этого обыденность «Стоунера» временами выглядит совсем уж безысходной. И та самая молнией сверкнувшая литература, ставшая любимой работой, дает совсем не так много света, как хотелось бы. Вот это поистине печально.
«Стоунер» очень неравномерен: яркие эмоциональные эпизоды перемежаются в нем с апатичными, когда герой замыкается в себе и равнодушно проживает день за днем, год за годом. И это равнодушие получилось у Уильямса немного слишком равнодушным, в нем нет ни смирения, ни жестокости, ни даже сочувствия – просто как-то так вышло, что уж теперь. В этом есть, пожалуй, правда жизни, но совсем мало утешения – иронично в контексте романа, герой которого решил преподавать литературу, чтобы спрятаться от мира.
📖
Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, – любовь, которую он раньше скрывал, как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать – вначале робко, потом храбрее, потом гордо.
#БеспорядочнаяРецензия
Разговор об этом романе принято начинать с его непростой судьбы: он был написан в 1965 году, но популярным стал только в 90-е, после того как его обнаружила, полюбила и перевела на французский Анна Гавальда, снабдив комментарием «Стоунер – это я». Наверное, логично, что в сумасшедшие 60-е «Стоунер» пришелся не ко двору: он слишком уж традиционный; настигшая роман популярность тоже закономерна: он хорош. Обидно, что Уильямс до популярности не дожил, но в каком-то смысле «Стоунеру» это даже подходит.
Это роман о маленькой жизни, написанный именно так, как эта жизнь проходит: от неопределенности не очень счастливого детства сквозь большие надежды и неожиданно открывшиеся возможности юности к монотонности среднего возраста и постепенному (или не очень?) угасанию. Обыкновенная такая история. Лучшее в ней, как и в жизни, наверное, молодость, когда герой – простой, как картошка, деревенский парень – поступает в университет постигать премудрости современного сельского хозяйства и внезапно, как молнией ударенный, влюбляется в классическую и средневековую литературу. И бросает ради нее родителей, ферму, на которой так нужна его помощь, привычный уклад жизни. Примерно в этот момент каждый третий читающий человек тоже хочет воскликнуть: «Стоунер – это я!» и начать читать с удвоенной энергией.
Подвох в том, как знают все читающие люди, что большие надежды чаще всего растворяются без осадка, а обыкновенная история потому и обыкновенная, что финал известен задолго до начала. И тут интересно, как классическая традиция переплетается в «Стоунере» с современной. У знатных воспитателей Диккенса и Гончарова (раз уж я к ним прицепилась) крах ожиданий оказывается в каком-то смысле освежающе-отрезвляющим, если не для героя, успевшего вовремя осознать, что нужно с этим что-то делать, то хотя бы для читателя. По Уильямсу и его герою, хоть он оставался вроде бы в стороне, катком проехались две Мировые войны и Великая Депрессия, их мировосприятие более трагично, и из-за этого обыденность «Стоунера» временами выглядит совсем уж безысходной. И та самая молнией сверкнувшая литература, ставшая любимой работой, дает совсем не так много света, как хотелось бы. Вот это поистине печально.
«Стоунер» очень неравномерен: яркие эмоциональные эпизоды перемежаются в нем с апатичными, когда герой замыкается в себе и равнодушно проживает день за днем, год за годом. И это равнодушие получилось у Уильямса немного слишком равнодушным, в нем нет ни смирения, ни жестокости, ни даже сочувствия – просто как-то так вышло, что уж теперь. В этом есть, пожалуй, правда жизни, но совсем мало утешения – иронично в контексте романа, герой которого решил преподавать литературу, чтобы спрятаться от мира.
📖
Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, – любовь, которую он раньше скрывал, как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать – вначале робко, потом храбрее, потом гордо.
#БеспорядочнаяРецензия
«Человек у руля», Нина Стиббе
В аннотации к этой книге какой-то талантливый человек написал, что она похожа на «Дживса и Вустера». Определенное сходство действительно есть: например, и то, и другое написано на английском. Можно даже уточнить, что на хорошем английском и в хорошем стиле. В «Человеке у руля» есть и смешные эпизоды, и отдельные шутеечки, но назвать Стиббе писателем-юмористом, а историю маленькой Лиззи и ее семьи комедией язык не поворачивается.
Отец Лиззи влюбился в своего коллегу, развелся, и отправил бывшую жену с тремя детьми жить в деревню. Мать Лиззи, мягко говоря, не приспособлена к деревенской жизни: «на самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать». Если добавить к этому описанию возведенную в принцип неприспособленность к быту, развод в анамнезе и начало 1970-х в качестве фона, несложно предположить, что в деревне вновь прибывшим не рады. Лиззи и ее сестра решают, что их главная проблема в отсутствии в доме мужчины, «человека у руля», который придал бы их существованию не только недостающую основательность, но и необходимый статус. И начинают срочно этого мужчину искать, на полном серьезе рассылая приглашения «подходящим» кандидатам.
Вся эта ерунда про список женихов (максимально неподходящих и в большинстве женатых), рассуждения девочек о том, кого стоит и не стоит в этот список включать, в каком-то смысле забавны, но книге лучше всего подошло бы определение «трагикомическая». Девочки барахтаются в бесконечной череде слишком взрослых для них проблем, как в большом, не по росту, костюме: это вызывает улыбку, но чаще – сочувствие. Желание, чтобы нашелся уже хоть кто-нибудь (любого пола), кто снял бы с них эту непропорциональную ответственность и помог бы их непутевой, но тоже несчастной мамаше (хоть бы пинка дал, в конце концов). А за поиском этого кого угодно постоянно маячит одиночество, особенно невыносимое в маленьком городке, где даже нельзя утопиться в канаве – «тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти».
Стиббе пишет о важности взаимной поддержки, и в семье, и за ее пределами; пишет, может быть, немного слишком прямолинейно, прикрываясь своей девятилетней героиней. Но простые истины как раз и хороши своей простотой, а тема звучит очень актуально для безумного 2020.
📖
«За всеми этими смельчаками, которые справляются сами по себе, на самом деле стоит целая толпа людей, которые их любят, которым они нравятся, которые желают им добра и беспокоятся за них, которые говорят им добрые слова, и подбадривают их, и постоянно помогают.»
#БеспорядочнаяРецензия
В аннотации к этой книге какой-то талантливый человек написал, что она похожа на «Дживса и Вустера». Определенное сходство действительно есть: например, и то, и другое написано на английском. Можно даже уточнить, что на хорошем английском и в хорошем стиле. В «Человеке у руля» есть и смешные эпизоды, и отдельные шутеечки, но назвать Стиббе писателем-юмористом, а историю маленькой Лиззи и ее семьи комедией язык не поворачивается.
Отец Лиззи влюбился в своего коллегу, развелся, и отправил бывшую жену с тремя детьми жить в деревню. Мать Лиззи, мягко говоря, не приспособлена к деревенской жизни: «на самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать». Если добавить к этому описанию возведенную в принцип неприспособленность к быту, развод в анамнезе и начало 1970-х в качестве фона, несложно предположить, что в деревне вновь прибывшим не рады. Лиззи и ее сестра решают, что их главная проблема в отсутствии в доме мужчины, «человека у руля», который придал бы их существованию не только недостающую основательность, но и необходимый статус. И начинают срочно этого мужчину искать, на полном серьезе рассылая приглашения «подходящим» кандидатам.
Вся эта ерунда про список женихов (максимально неподходящих и в большинстве женатых), рассуждения девочек о том, кого стоит и не стоит в этот список включать, в каком-то смысле забавны, но книге лучше всего подошло бы определение «трагикомическая». Девочки барахтаются в бесконечной череде слишком взрослых для них проблем, как в большом, не по росту, костюме: это вызывает улыбку, но чаще – сочувствие. Желание, чтобы нашелся уже хоть кто-нибудь (любого пола), кто снял бы с них эту непропорциональную ответственность и помог бы их непутевой, но тоже несчастной мамаше (хоть бы пинка дал, в конце концов). А за поиском этого кого угодно постоянно маячит одиночество, особенно невыносимое в маленьком городке, где даже нельзя утопиться в канаве – «тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти».
Стиббе пишет о важности взаимной поддержки, и в семье, и за ее пределами; пишет, может быть, немного слишком прямолинейно, прикрываясь своей девятилетней героиней. Но простые истины как раз и хороши своей простотой, а тема звучит очень актуально для безумного 2020.
📖
«За всеми этими смельчаками, которые справляются сами по себе, на самом деле стоит целая толпа людей, которые их любят, которым они нравятся, которые желают им добра и беспокоятся за них, которые говорят им добрые слова, и подбадривают их, и постоянно помогают.»
#БеспорядочнаяРецензия
Совершенно случайно наткнулась на Фета, про которого, честно признаться, не знаю ничего, кроме того, что он был. А тут прям про сегодня, идеальное попадание.
Непогода — осень — куришь,
Куришь — все как будто мало.
Хоть читал бы — только чтенье
Подвигается так вяло.
Серый день ползет лениво,
И болтают нестерпимо
На стене часы стенные
Языком неутомимо.
Сердце стынет понемногу,
И у жаркого камина
Лезет в голову больную
Все такая чертовщина!
Над дымящимся стаканом
Остывающего чаю,
Слава богу, понемногу,
Будто вечер, засыпаю...
Но болезненно-тревожна
Принужденная дремота.
Словно в комнате соседней
Учат азбуке кого-то,
Или — кто их знает? где-то,
В кабинете или в зале,
С писком, визгом пляшут крысы
В худо запертом рояле.
Непогода — осень — куришь,
Куришь — все как будто мало.
Хоть читал бы — только чтенье
Подвигается так вяло.
Серый день ползет лениво,
И болтают нестерпимо
На стене часы стенные
Языком неутомимо.
Сердце стынет понемногу,
И у жаркого камина
Лезет в голову больную
Все такая чертовщина!
Над дымящимся стаканом
Остывающего чаю,
Слава богу, понемногу,
Будто вечер, засыпаю...
Но болезненно-тревожна
Принужденная дремота.
Словно в комнате соседней
Учат азбуке кого-то,
Или — кто их знает? где-то,
В кабинете или в зале,
С писком, визгом пляшут крысы
В худо запертом рояле.
«Эмма.», Отем де Уайлд
Чтение по-прежнему продвигается очень вяло, и попадается все сплошь какая-то никчемушность – расскажу что ли про кино. Миллион сто первая экранизация остиновской «Эммы» весной пала одной из жертв коронавируса, вынужденных премьерится сразу в Интернете, – это же не марвеловский блокбастер (тоже, кстати, миллион сто первый), чтобы переносить релиз из-за такой ерунды, как закрытие кинотеатров. Сложно, конечно, снимать настолько очередную экранизацию автора, которого экранизируют раз в три года, но американка Отем де Уайлд выкрутилась весьма остроумно, и кино у нее получилось как будто бы и традиционное, но свежее.
Традиционное в том смысле, что это оно следует всем канонам британских экранизаций с прекрасными костюмами в прекрасных декорациях и пейзажах: просторные поля, тенистые сады, очаровательные особняки, изящно обставленные гостиные, наивные девы и галантные кавалеры, ленты, локоны, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки. Все, что нравится тем, кому в принципе такое нравится. Но все с подвохом – и в этом свежесть.
Костюмы слишком яркие, чтобы быть настоящими; однозначный фаворит сезона – горчично-желтый, причем и для мужчин, и для женщин. Барышни из местной школы щеголяют красными накидками, явно позаимствованными из «Рассказа служанки» и ходят организованными цепочками, хотя семенят при этом весьма комично – как бы намекают на что-то, но как бы и не всерьез. Тут все не всерьез, все несколько театрально, с перегибами, некоторые шутки немного слишком прямолинейны, и общая комедийность, наверное, побольше, чем задумывала Остин, но зато временами это действительно смешно. Там, где у Остин мягкая ирония и деликатные намеки, у де Уайлд гэги и весьма энергичное действие.
Хардкорные фанаты могут даже заподозрить неуважение к оригиналу, но это скорее, продолжая бесконечную, как коронавирус, историю с Руни и Сэлинджером, такая Остин для миллениалов. Думать в эту сторону побуждают и очень четкая Эмма, красивая угловатой, менее классической, чем предыдущие реинкарнации, красотой. (Заметили точку в названии, которая в названиях обычно не ставится? Эмма – и все тут.) И то, что тридцатисемилетний мистер Найтли выглядит ровесником двадцатилетней мисс Вудхауз (я отказывалась верить своим глазам, пришлось проверять), – позже, позже сейчас взрослеют. И утрированные детали, настойчиво подчеркивающие, что этот мир не совсем настоящий – не жизнь, а сценки из жизни, разыгранные вполне современными людьми в очаровательных декорациях. Так и ждешь, что кто-нибудь из героев достанет телефон и начнет залипать в Инстаграме (если не в Тик-токе).
Что-то похожее было в «Анне Карениной», в которой Джо Райт использовал буквально театральные задники для самых важных сцен, превращал драму в танец и заставлял зрителей всерьез пугаться игрушечного паровоза. И здесь интересно наблюдать именно за тем, как из картонных, совершенно нереалистичных декораций проступают живые чувства. В «Эмме», конечно, априори меньше драматизма, но самые важные сцены вызывают сопереживание, звучат трогательно. На мой субъективный, это для классики куда важнее, чем дотошное следование тексту.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Чтение по-прежнему продвигается очень вяло, и попадается все сплошь какая-то никчемушность – расскажу что ли про кино. Миллион сто первая экранизация остиновской «Эммы» весной пала одной из жертв коронавируса, вынужденных премьерится сразу в Интернете, – это же не марвеловский блокбастер (тоже, кстати, миллион сто первый), чтобы переносить релиз из-за такой ерунды, как закрытие кинотеатров. Сложно, конечно, снимать настолько очередную экранизацию автора, которого экранизируют раз в три года, но американка Отем де Уайлд выкрутилась весьма остроумно, и кино у нее получилось как будто бы и традиционное, но свежее.
Традиционное в том смысле, что это оно следует всем канонам британских экранизаций с прекрасными костюмами в прекрасных декорациях и пейзажах: просторные поля, тенистые сады, очаровательные особняки, изящно обставленные гостиные, наивные девы и галантные кавалеры, ленты, локоны, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки. Все, что нравится тем, кому в принципе такое нравится. Но все с подвохом – и в этом свежесть.
Костюмы слишком яркие, чтобы быть настоящими; однозначный фаворит сезона – горчично-желтый, причем и для мужчин, и для женщин. Барышни из местной школы щеголяют красными накидками, явно позаимствованными из «Рассказа служанки» и ходят организованными цепочками, хотя семенят при этом весьма комично – как бы намекают на что-то, но как бы и не всерьез. Тут все не всерьез, все несколько театрально, с перегибами, некоторые шутки немного слишком прямолинейны, и общая комедийность, наверное, побольше, чем задумывала Остин, но зато временами это действительно смешно. Там, где у Остин мягкая ирония и деликатные намеки, у де Уайлд гэги и весьма энергичное действие.
Хардкорные фанаты могут даже заподозрить неуважение к оригиналу, но это скорее, продолжая бесконечную, как коронавирус, историю с Руни и Сэлинджером, такая Остин для миллениалов. Думать в эту сторону побуждают и очень четкая Эмма, красивая угловатой, менее классической, чем предыдущие реинкарнации, красотой. (Заметили точку в названии, которая в названиях обычно не ставится? Эмма – и все тут.) И то, что тридцатисемилетний мистер Найтли выглядит ровесником двадцатилетней мисс Вудхауз (я отказывалась верить своим глазам, пришлось проверять), – позже, позже сейчас взрослеют. И утрированные детали, настойчиво подчеркивающие, что этот мир не совсем настоящий – не жизнь, а сценки из жизни, разыгранные вполне современными людьми в очаровательных декорациях. Так и ждешь, что кто-нибудь из героев достанет телефон и начнет залипать в Инстаграме (если не в Тик-токе).
Что-то похожее было в «Анне Карениной», в которой Джо Райт использовал буквально театральные задники для самых важных сцен, превращал драму в танец и заставлял зрителей всерьез пугаться игрушечного паровоза. И здесь интересно наблюдать именно за тем, как из картонных, совершенно нереалистичных декораций проступают живые чувства. В «Эмме», конечно, априори меньше драматизма, но самые важные сцены вызывают сопереживание, звучат трогательно. На мой субъективный, это для классики куда важнее, чем дотошное следование тексту.
#БеспорядочнаяЭкранизация
В декабре я читаю Диккенса. И не только потому, что это звучит красиво. Декабрь органично сочетает ожидание праздника, если вы еще не окончательно упоролись, и совершенно нездоровое количество дел, из-за которых никак не выходит не упороться, круглосуточную ночь и повсеместную иллюминацию, успокоительное и мандаринки. С такой же биполярочки начинается «Повесть о двух городах», и для англоязычной литературы это примерно такое же культовое начало, как для русской – по-своему несчастливые семьи: «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, – век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, – словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем – будь то в хорошем или в дурном смысле – говорили не иначе, как в превосходной степени.»
«Вот это класс!» – подумала я год назад и принялась за своего очередного декабрьского Диккенса. Двумя городами оказались воспламененный (или воспаленный?) революцией Париж и Лондон, поглядывающий через Ла-Манш с испугом и осуждением даже более заметными, чем обычно. Внутри – классический Диккенс, с ложными обвинениями и десятилетиями в тюрьме, чудесными спасениями и безумием, благородными героями и уморительными чудаками, саморазрушением и переперепереживаниями. Описания съехавшего с катушек Парижа пугают, описания закосневшего в традициях Лондона веселят (особенно прекрасны картины жизни уважаемой нотариальной конторы, идиотичность которой, вплоть до решеток на окнах, устойчиво напоминала мне Почту России).
Вроде бы то, что доктор прописал: Диккенса я читаю вместо того самого успокоительного, его основательность и в хорошем смысле предсказуемость гарантируют приятное чтение на весь безумный декабрь. Но с «Двумя городами» что-то пошло не так: в какой-то момент я отчетливо поняла, чем все это закончится, и – секунду спустя – что я категорически против. И в общем, даже в предисловии автора написано, что это история о самопожертвовании, но там же не предупреждали, что это прям буквально и что мне так понравится самопожертвующийся, несмотря на свою бестолковость (а скорее всего именно благодаря ей). Всю последнюю треть книги (а книги у Диккенса толстые, если вы вдруг не в курсе) я практически бубнила себе под нос что-то вроде: «Вот же идиот, можно же все нормально сделать, кому это на фиг надо», – периодически прерываясь на смех по поводу Почты России.
Это я к чему? Во-первых, к тому, что если вам вдруг захочется почитать Диккенса, берите лучше «Большие надежды» или «Записки Пиквикского клуба», или хоть «Рождественскую песнь», она и маленькая еще. Во-вторых, к тому, что 2020 год у меня в каком-то смысле начался со сломанного Диккенса, который на вид как настоящий, но никакого праздника. И как-то так все на хрен и пошло. Принимаюсь за «Нашего общего друга» – посмотрим, что из этого выйдет.
#БеспорядочнаяКлассика
«Вот это класс!» – подумала я год назад и принялась за своего очередного декабрьского Диккенса. Двумя городами оказались воспламененный (или воспаленный?) революцией Париж и Лондон, поглядывающий через Ла-Манш с испугом и осуждением даже более заметными, чем обычно. Внутри – классический Диккенс, с ложными обвинениями и десятилетиями в тюрьме, чудесными спасениями и безумием, благородными героями и уморительными чудаками, саморазрушением и переперепереживаниями. Описания съехавшего с катушек Парижа пугают, описания закосневшего в традициях Лондона веселят (особенно прекрасны картины жизни уважаемой нотариальной конторы, идиотичность которой, вплоть до решеток на окнах, устойчиво напоминала мне Почту России).
Вроде бы то, что доктор прописал: Диккенса я читаю вместо того самого успокоительного, его основательность и в хорошем смысле предсказуемость гарантируют приятное чтение на весь безумный декабрь. Но с «Двумя городами» что-то пошло не так: в какой-то момент я отчетливо поняла, чем все это закончится, и – секунду спустя – что я категорически против. И в общем, даже в предисловии автора написано, что это история о самопожертвовании, но там же не предупреждали, что это прям буквально и что мне так понравится самопожертвующийся, несмотря на свою бестолковость (а скорее всего именно благодаря ей). Всю последнюю треть книги (а книги у Диккенса толстые, если вы вдруг не в курсе) я практически бубнила себе под нос что-то вроде: «Вот же идиот, можно же все нормально сделать, кому это на фиг надо», – периодически прерываясь на смех по поводу Почты России.
Это я к чему? Во-первых, к тому, что если вам вдруг захочется почитать Диккенса, берите лучше «Большие надежды» или «Записки Пиквикского клуба», или хоть «Рождественскую песнь», она и маленькая еще. Во-вторых, к тому, что 2020 год у меня в каком-то смысле начался со сломанного Диккенса, который на вид как настоящий, но никакого праздника. И как-то так все на хрен и пошло. Принимаюсь за «Нашего общего друга» – посмотрим, что из этого выйдет.
#БеспорядочнаяКлассика
«В канун Рождества», Розамунда Пилчер
В этом году я решила целенаправленно работать над созданием новогоднего настроения и заранее заготовила несколько книг про Рождество. И совсем забыла, что у таких тематических произведений есть важный недостаток – они тематические. То самое Рождество, ради которого их читают, одновременно и единственный повод их написать, поэтому слишком уж легко понять, как именно все будет становиться лучше и когда именно окончательно станет. Розамунда Пилчер честно указала это в заглавии.
Но проблема книги даже не в предсказуемости, которую можно было бы простить за доброту и светлоту, а в общей унылости, которая плохо монтируется с новогодними ожиданиями. Каждая глава написана как бы от лица одного из пяти героев, но хоть какой-то индивидуальностью стиля могут похвастаться только дневниковые записи пятнадцатилетней девочки, написанные еще чуть проще, чем все остальное. В целом же местная полифония работает примерно так: с героем что-то происходит; читатель узнает об этом из главы об этом герое; в следующей главе герой рассказывает об этом другому герою; в следующей – они вместе рассказывают третьему; потом – все втроем, перебивая и дополняя друг друга, четвертому; в следующей – читатель вполне может стать полноценным рассказчиком, потому что суть произошедшего от главы к главе не меняется, как и отношение к нему героев, похвально постоянных в своем восприятии людей и событий. В первый раз это кажется даже милым – такие обычные человеческие разговоры, без этих ваших литературных заморочек, простые темы, искренние реакции. В десятый уже заставляет всерьез задуматься, что и без того небольшую книгу можно было сделать вполовину короче. И так же всем понятно, что все закончится хорошо.
Сочувствие и сострадание у Пилчер превращаются в огромный ком жвачки, которая где-то к середине истории становится совсем безвкусной. Благими намерениями здесь усиленно мостят дорогу даже не к аду, а к зубному, например – вроде понимаешь, что все делаешь правильно, но идти совсем не хочется.
По мотивам романа можно было бы снять хороший рождественский фильм, немного клишированный, но наполненный тем самым настроением, которого мне хотелось. Здесь есть приятные герои, внимательные друг к другу и восприимчивые к чужим проблемам, есть по-хорошему, нестрашно старинный дом, как бы проникнутый духом Прошлого Рождества, есть просторные и снежные шотландские пейзажи, на фоне которых дом становится еще уютнее. Есть, наконец, традиционное ощущение того, что любые неприятности можно пережить вместе и что наступающий год непременно будет лучше предыдущего. Подобрать симпатичных актеров, найти хорошую натуру, развесить везде лампочки – и смотреть в конце декабря, когда все вконец надоело.
#БеспорядочнаяРецензия
Всех с наступающим что ли 🥂
В этом году я решила целенаправленно работать над созданием новогоднего настроения и заранее заготовила несколько книг про Рождество. И совсем забыла, что у таких тематических произведений есть важный недостаток – они тематические. То самое Рождество, ради которого их читают, одновременно и единственный повод их написать, поэтому слишком уж легко понять, как именно все будет становиться лучше и когда именно окончательно станет. Розамунда Пилчер честно указала это в заглавии.
Но проблема книги даже не в предсказуемости, которую можно было бы простить за доброту и светлоту, а в общей унылости, которая плохо монтируется с новогодними ожиданиями. Каждая глава написана как бы от лица одного из пяти героев, но хоть какой-то индивидуальностью стиля могут похвастаться только дневниковые записи пятнадцатилетней девочки, написанные еще чуть проще, чем все остальное. В целом же местная полифония работает примерно так: с героем что-то происходит; читатель узнает об этом из главы об этом герое; в следующей главе герой рассказывает об этом другому герою; в следующей – они вместе рассказывают третьему; потом – все втроем, перебивая и дополняя друг друга, четвертому; в следующей – читатель вполне может стать полноценным рассказчиком, потому что суть произошедшего от главы к главе не меняется, как и отношение к нему героев, похвально постоянных в своем восприятии людей и событий. В первый раз это кажется даже милым – такие обычные человеческие разговоры, без этих ваших литературных заморочек, простые темы, искренние реакции. В десятый уже заставляет всерьез задуматься, что и без того небольшую книгу можно было сделать вполовину короче. И так же всем понятно, что все закончится хорошо.
Сочувствие и сострадание у Пилчер превращаются в огромный ком жвачки, которая где-то к середине истории становится совсем безвкусной. Благими намерениями здесь усиленно мостят дорогу даже не к аду, а к зубному, например – вроде понимаешь, что все делаешь правильно, но идти совсем не хочется.
По мотивам романа можно было бы снять хороший рождественский фильм, немного клишированный, но наполненный тем самым настроением, которого мне хотелось. Здесь есть приятные герои, внимательные друг к другу и восприимчивые к чужим проблемам, есть по-хорошему, нестрашно старинный дом, как бы проникнутый духом Прошлого Рождества, есть просторные и снежные шотландские пейзажи, на фоне которых дом становится еще уютнее. Есть, наконец, традиционное ощущение того, что любые неприятности можно пережить вместе и что наступающий год непременно будет лучше предыдущего. Подобрать симпатичных актеров, найти хорошую натуру, развесить везде лампочки – и смотреть в конце декабря, когда все вконец надоело.
#БеспорядочнаяРецензия
Всех с наступающим что ли 🥂
«Любовь во время чумы», Габриэль Гарсия Маркес
Очень хорошо, что получится начать новый год красиво – с книги, написанной завораживающе прекрасно, в которой на пятьсот с лишним страниц нет ни одного лишнего слова. Мне почему-то ужасно неловко писать про Маркеса: пребываю в необъяснимой уверенности, что его все (кроме меня) читали от корки до корки, прекрасно знают и ничего банальнее придумать нельзя.
Кстати о банальности: сюжет «Любви во время чумы» был бы как раз впору какой-нибудь домохозяечной мелодраме. Он полюбил ее еще в юности, она вроде бы отвечала взаимностью, но вышла за другого; он всю жизнь ждал и страдал (хотя вообще-то не очень), она и думать о нем забыла (хотя вообще-то не совсем); а скончавшийся в самом начале другой почти и не подозревал, что всю жизнь прожил в эпицентре этаких страстей. И это, кстати, характерно: фантастическая плотность текста, обилие деталей и героев, множество второстепенных линий постоянно размывает «основной» сюжет, уводит в сторону, откладывает развязку на неопределенный срок (который был четко определен с самого начала). Маркес рассказывает историю с конца и наискосок, у него условно не только время действия, но и время вообще, оно вечно увязает в круглогодичной карибской духоте, круговороте непрекращающихся гражданских войн, отживших свое, но поразительно живучих традиций и эпидемий холеры, в некоторых русских переводах (например, в том, что у меня) иногда превращающейся в чуму. Что не так и важно, потому что чума – это вся жизнь с ее беспокойствами, несовпадениями ожиданий и реальности, перманентным безумием, странными людьми и их странными проблемами.
Непрерывное повествование – без деления на главы и части и почти без диалогов – парадоксально движется от смерти (самоубийства второстепенного героя со значительной фамилией де Сент-Амур) к почти что вечной жизни сквозь все возможные вариации любви. Она может быть смешной и неловкой, она может быть далека от идеала и подозрительно смахивать на одержимость, она может быть совсем неромантичной, невзаимной, несерьезной, может превратиться в привычку, хорошую или дурную. Но все неизбежно приходит к тому, что любовь – какая бы она ни была – единственное противоядие против чумы (холеры, гражданских и информационных войн, коронавируса и прививок от него, от скреп и поправок в конституцию). И больше не прибавить.
📖
«Что бы ни взялся писать Флорентино Ариса, он писал с такой страстью, что даже официальные документы под его пером становились похожими на любовные письма. Акты о прибытии в порт получались в рифму, как ни старался он этого избегать, самые обыденные коммерческие письма приобретали лирический настрой, лишавший их надлежащей силы.»
#БеспорядочнаяРецензия
Очень хорошо, что получится начать новый год красиво – с книги, написанной завораживающе прекрасно, в которой на пятьсот с лишним страниц нет ни одного лишнего слова. Мне почему-то ужасно неловко писать про Маркеса: пребываю в необъяснимой уверенности, что его все (кроме меня) читали от корки до корки, прекрасно знают и ничего банальнее придумать нельзя.
Кстати о банальности: сюжет «Любви во время чумы» был бы как раз впору какой-нибудь домохозяечной мелодраме. Он полюбил ее еще в юности, она вроде бы отвечала взаимностью, но вышла за другого; он всю жизнь ждал и страдал (хотя вообще-то не очень), она и думать о нем забыла (хотя вообще-то не совсем); а скончавшийся в самом начале другой почти и не подозревал, что всю жизнь прожил в эпицентре этаких страстей. И это, кстати, характерно: фантастическая плотность текста, обилие деталей и героев, множество второстепенных линий постоянно размывает «основной» сюжет, уводит в сторону, откладывает развязку на неопределенный срок (который был четко определен с самого начала). Маркес рассказывает историю с конца и наискосок, у него условно не только время действия, но и время вообще, оно вечно увязает в круглогодичной карибской духоте, круговороте непрекращающихся гражданских войн, отживших свое, но поразительно живучих традиций и эпидемий холеры, в некоторых русских переводах (например, в том, что у меня) иногда превращающейся в чуму. Что не так и важно, потому что чума – это вся жизнь с ее беспокойствами, несовпадениями ожиданий и реальности, перманентным безумием, странными людьми и их странными проблемами.
Непрерывное повествование – без деления на главы и части и почти без диалогов – парадоксально движется от смерти (самоубийства второстепенного героя со значительной фамилией де Сент-Амур) к почти что вечной жизни сквозь все возможные вариации любви. Она может быть смешной и неловкой, она может быть далека от идеала и подозрительно смахивать на одержимость, она может быть совсем неромантичной, невзаимной, несерьезной, может превратиться в привычку, хорошую или дурную. Но все неизбежно приходит к тому, что любовь – какая бы она ни была – единственное противоядие против чумы (холеры, гражданских и информационных войн, коронавируса и прививок от него, от скреп и поправок в конституцию). И больше не прибавить.
📖
«Что бы ни взялся писать Флорентино Ариса, он писал с такой страстью, что даже официальные документы под его пером становились похожими на любовные письма. Акты о прибытии в порт получались в рифму, как ни старался он этого избегать, самые обыденные коммерческие письма приобретали лирический настрой, лишавший их надлежащей силы.»
#БеспорядочнаяРецензия
Специально для тех, кто волновался о качестве Диккенса урожая 2020-2021: «Наш общий друг» очарователен. Не так прекрасен, как «Большие надежды», но это в основном потому что они уж слишком прекрасны. Это такой длииииииииинный сериал с множеством героев, которые сначала все появляются, появляются, появляются, и ты думаешь: «да сколько ж можно, на фига столько сюжетов, которые в разные стороны всё тянут». (Здесь особенно иронично, что нашего общего друга как раз не знает вообще никто из присутствующих.) А потом – раз! – и у тебя уже есть любимчики и среди хороших, и среди плохих, и кому-то сочувствуешь, а кому-то желаешь скорейшей и мучительнейшей, with all due respect, как говорится. И вроде как уже интересно просто посмотреть, что с ними дальше произойдет, тем более и написано смешно. А потом – два! – и все линии начинают переплетаться, более и менее очевидным образом, и оказывается, что никто не лишний и у каждого есть свой кусочек паззла, без которого история была бы неполной, а то и вовсе не состоялась бы.
Эта взаимосвязанность, которую хочется непременно расширить за пределы романа, доставляет даже больше непременного (здесь, может быть, немного слишком сентиментального) хэппи-энда, потому что кажется, что все не зря и всякая сущность полезна в мироздании – мысль утешительная и даже отчасти духоподъемная. Мне тут попалось о Диккенсе: «Он полагал, что даже попытка стать немного добрее (как по отношению к отдельным людям, так и к обществу в целом) стоит того, чтобы ее предпринять». Это во всех его романах подкупает, и в «Нашем общем друге» как раз очень ярко выражено.
Эта взаимосвязанность, которую хочется непременно расширить за пределы романа, доставляет даже больше непременного (здесь, может быть, немного слишком сентиментального) хэппи-энда, потому что кажется, что все не зря и всякая сущность полезна в мироздании – мысль утешительная и даже отчасти духоподъемная. Мне тут попалось о Диккенсе: «Он полагал, что даже попытка стать немного добрее (как по отношению к отдельным людям, так и к обществу в целом) стоит того, чтобы ее предпринять». Это во всех его романах подкупает, и в «Нашем общем друге» как раз очень ярко выражено.
«Дурная кровь», Роберт Гэлбрейт (aka Джоан Роулинг)
Самое дурное в этом романе – его перевод на русский. Причем «дурной» – самое подходящее слово: откровенно плохим перевод Елены Петровой назвать нельзя, но выражения, которые она извлекает из темных глубин своего подсознания, весьма фейспалмоопасны. Она может перевести «guilty pleasure» как «грешная страсть», а вполне нейтральный комментарий о вкусе еды – «it’s good» – превратить в неудобоваримое «обжиралово». Не ко времени пришедшую открытку герой внезапно называет «малявой», заставляя задуматься, где конкретно он мотал срок (и не сидела ли с ним вместе Елена Петрова). Также в наличии: «пара строк шрифта», «внутренний голос в голове», «экспансивные жесты» и «трепетное волнение».
Вы можете заметить, что менее придирчивые (которые не выпендриваются и не умничают) читатели ничего криминального не заметят. Возражу. Во-первых, такой перевод ломает ритм текста, и об эти странные словеса так или иначе спотыкаешься, даже если не думаешь об этом слишком уж пристально – ровно написанное просто легче читать. Во-вторых, при приличной редактуре, книга могла бы сократиться процентов на десять-пятнадцать: девятьсот страниц вместо тысячи – по-моему, убедительный аргумент. Больше всего меня удивляет, что это книга заведомо покупаемого автора, с, вероятно, солидным бюджетом на локализацию и стилистически хорошим оригиналом, который при этом не ставит перед переводчиком сверхзадач. Почему, йопта, нельзя нормально-то сделать? (Да-да, и «йопта» там тоже встречается.) Ладно, закончила ругаться.
Так вышло, что серию про частных детективов Корморана Страйка и Робин Эллакотт я начала читать с этой, пятой по счету, книги, и не испытала по этому поводу никаких неудобств. И это при том, что отношения героев, которые не менее важны, чем расследование, мееееедленно тяаааанутся из романа в роман и требуют пояснений. Неспешность повествования вообще можно назвать основной отличительной чертой «Дурной крови» – это не тот детектив, где бегают и стреляют. Это, в целом, закономерно: Страйк и Робин занимаются расследованием убийства сорокалетней давности, так что гоняться по крышам уже почти и не за кем. На неторопливый сбор фактов накладываются личные проблемы и более срочные дела агентства, изъеденные молью воспоминания свидетелей «удачно» дополняются полубезумными официальными протоколами – детектив, который вел расследование, поехал рассудком на почве астрологии и таро. У всех полно секретов, которыми не хочется делиться даже сорок лет спустя, но как раз они не позволяют сюжету расползтись и развалиться: подозревать можно практически каждого, так что личность и (особенно) мотивы убийцы в итоге оказываются достаточно неожиданными.
А еще там бывают прекрасные сцены, не связанные с расследованием. Я просто оторваться не могла от описания «дружеского» обеда, на котором в дупель пьяный Страйк, афганский ветеран с протезированной ногой, спорил со студенткой-веганом о феминизме и борьбе за равные права. Или от того, как Робин разбиралась с, кхм, навязчивым коллегой. Да и вообще за год и почти тысячу страниц расследования я успела привязаться к героям, и было даже немного жалко, что все заканчивается. Впрочем, Роулинг уже пообещала еще десяток романов, так что коллекция ловких маньяков и неловких моментов наверняка пополнится. Но теперь только на английском.
#БеспорядочнаяРецензия
Самое дурное в этом романе – его перевод на русский. Причем «дурной» – самое подходящее слово: откровенно плохим перевод Елены Петровой назвать нельзя, но выражения, которые она извлекает из темных глубин своего подсознания, весьма фейспалмоопасны. Она может перевести «guilty pleasure» как «грешная страсть», а вполне нейтральный комментарий о вкусе еды – «it’s good» – превратить в неудобоваримое «обжиралово». Не ко времени пришедшую открытку герой внезапно называет «малявой», заставляя задуматься, где конкретно он мотал срок (и не сидела ли с ним вместе Елена Петрова). Также в наличии: «пара строк шрифта», «внутренний голос в голове», «экспансивные жесты» и «трепетное волнение».
Вы можете заметить, что менее придирчивые (которые не выпендриваются и не умничают) читатели ничего криминального не заметят. Возражу. Во-первых, такой перевод ломает ритм текста, и об эти странные словеса так или иначе спотыкаешься, даже если не думаешь об этом слишком уж пристально – ровно написанное просто легче читать. Во-вторых, при приличной редактуре, книга могла бы сократиться процентов на десять-пятнадцать: девятьсот страниц вместо тысячи – по-моему, убедительный аргумент. Больше всего меня удивляет, что это книга заведомо покупаемого автора, с, вероятно, солидным бюджетом на локализацию и стилистически хорошим оригиналом, который при этом не ставит перед переводчиком сверхзадач. Почему, йопта, нельзя нормально-то сделать? (Да-да, и «йопта» там тоже встречается.) Ладно, закончила ругаться.
Так вышло, что серию про частных детективов Корморана Страйка и Робин Эллакотт я начала читать с этой, пятой по счету, книги, и не испытала по этому поводу никаких неудобств. И это при том, что отношения героев, которые не менее важны, чем расследование, мееееедленно тяаааанутся из романа в роман и требуют пояснений. Неспешность повествования вообще можно назвать основной отличительной чертой «Дурной крови» – это не тот детектив, где бегают и стреляют. Это, в целом, закономерно: Страйк и Робин занимаются расследованием убийства сорокалетней давности, так что гоняться по крышам уже почти и не за кем. На неторопливый сбор фактов накладываются личные проблемы и более срочные дела агентства, изъеденные молью воспоминания свидетелей «удачно» дополняются полубезумными официальными протоколами – детектив, который вел расследование, поехал рассудком на почве астрологии и таро. У всех полно секретов, которыми не хочется делиться даже сорок лет спустя, но как раз они не позволяют сюжету расползтись и развалиться: подозревать можно практически каждого, так что личность и (особенно) мотивы убийцы в итоге оказываются достаточно неожиданными.
А еще там бывают прекрасные сцены, не связанные с расследованием. Я просто оторваться не могла от описания «дружеского» обеда, на котором в дупель пьяный Страйк, афганский ветеран с протезированной ногой, спорил со студенткой-веганом о феминизме и борьбе за равные права. Или от того, как Робин разбиралась с, кхм, навязчивым коллегой. Да и вообще за год и почти тысячу страниц расследования я успела привязаться к героям, и было даже немного жалко, что все заканчивается. Впрочем, Роулинг уже пообещала еще десяток романов, так что коллекция ловких маньяков и неловких моментов наверняка пополнится. Но теперь только на английском.
#БеспорядочнаяРецензия
Я вперлась в чтение бесконечного трехтомного фэнтези, про которое, скорее всего, и рассказать потом неудобно будет («грешная страсть», you know), а еще купила «Улисса», чтобы попробовать постичь его в компании прекрасных Армена и Фёдора, так что в ближайшие лет пять в обозримом будущем писать буду или еще реже, или черт знает о чем. Сегодня как раз второе: руки чешутся рассказать про один литературный телеграм-канал и интересные психологические эффекты.
Канал весьма приличный, почти семь тысяч подписчиков, с регулярно обновляемым и достаточно разнообразным контентом. Но самое очаровательное в нем – бронебойное самомнение автора, который своих читателей не только просвещает (хотя просветительской функции он уделяет очень большое внимание), но и регулярно поучает. Потому что он точно знает, как жить правильно, а читатели… тут обычно следует вежливая оговорка «могут решать для себя сами», но контекст жирненько намекает. И я понимаю, что он не самовлюбленный, у него просто кость шикарная, и все, кто пишут что-то в Интернете – те еще павлины (а зачем бы я здесь?), но воспринимать все это всерьез тоже не выходит.
В самый раз спросить: зачем ты тогда это читаешь, и я спрашиваю после каждого второго поста, наверное, но бросить не могу. Во-первых, он иногда скидывает ссылки на хорошие рассказы, про которые, в отличие от романов, не всегда понятно, где их искать и по какому принципу выбирать. Во-вторых – и это как раз про психологические эффекты, – меня не оставляет ощущение, что это не канал про литературу, а какой-то то ли эксперимент – проверка на терпение читателей, то ли очень длинный роман с не очень приятным героем. И вот-вот, не в этой главе, так в следующей на него непременно упадет какой-нибудь виртуальный кирпич, или придет другой герой, в сияющих одеждах, надает ему лещей и скажет что-то в стиле: «хватит трындеть, иди делом займись». И пока какая-то часть меня точно знает, что чем увереннее говоришь, тем больше тебя слушают, и что самомнение бессмертнее даже мафии, другая часть с надеждой ждет расплаты, осознания и перевоспитания героя. Или мучительной смерти, если раскаяние невозможно.
Ну пожаааалуйста.
Канал весьма приличный, почти семь тысяч подписчиков, с регулярно обновляемым и достаточно разнообразным контентом. Но самое очаровательное в нем – бронебойное самомнение автора, который своих читателей не только просвещает (хотя просветительской функции он уделяет очень большое внимание), но и регулярно поучает. Потому что он точно знает, как жить правильно, а читатели… тут обычно следует вежливая оговорка «могут решать для себя сами», но контекст жирненько намекает. И я понимаю, что он не самовлюбленный, у него просто кость шикарная, и все, кто пишут что-то в Интернете – те еще павлины (а зачем бы я здесь?), но воспринимать все это всерьез тоже не выходит.
В самый раз спросить: зачем ты тогда это читаешь, и я спрашиваю после каждого второго поста, наверное, но бросить не могу. Во-первых, он иногда скидывает ссылки на хорошие рассказы, про которые, в отличие от романов, не всегда понятно, где их искать и по какому принципу выбирать. Во-вторых – и это как раз про психологические эффекты, – меня не оставляет ощущение, что это не канал про литературу, а какой-то то ли эксперимент – проверка на терпение читателей, то ли очень длинный роман с не очень приятным героем. И вот-вот, не в этой главе, так в следующей на него непременно упадет какой-нибудь виртуальный кирпич, или придет другой герой, в сияющих одеждах, надает ему лещей и скажет что-то в стиле: «хватит трындеть, иди делом займись». И пока какая-то часть меня точно знает, что чем увереннее говоришь, тем больше тебя слушают, и что самомнение бессмертнее даже мафии, другая часть с надеждой ждет расплаты, осознания и перевоспитания героя. Или мучительной смерти, если раскаяние невозможно.
Ну пожаааалуйста.
Telegram
Армен и Фёдор
🎙 Джойс, Улисс. Эпизод 0: введение. Что такое "Улисс"? 📖
Ленточный червь от мира прозы, холостой выстрел, монолог шизофреника, упрощение человека в интересах ада, - как только "Улисса" за прошедшие 100 лет не называли 👹
В нулевом эпизоде Joyce Project мы…
Ленточный червь от мира прозы, холостой выстрел, монолог шизофреника, упрощение человека в интересах ада, - как только "Улисса" за прошедшие 100 лет не называли 👹
В нулевом эпизоде Joyce Project мы…
Если ты думаешь, что я проскакал через горы и все гондорское княжество, расчистив путь огнем и мечом, чтобы поднести табачку нерадивому солдату, бросившему снаряжение на поле боя, то ты сильно ошибаешься. За неимением котомки попроси позвать здешнего травоведа. Он объяснит, что в траве, которая тебе вдруг понадобилась, никакой пользы, насколько он знает, нет, но что зовется она по-простому западное зелье, а по-ученому галенас, приведет еще с десяток названий на самых редких языках, припомнит какие-нибудь полузабытые стишки, смысла в которых он не видит. И наконец с прискорбием сообщит, что такой травы в Палатах Врачеванья не запасено. С тем ты и останешься размышлять об истории языков Средиземья. Вот и я тебя оставляю – поразмышляй. А то я в такой постели не спал после Дунхерга и не ел со вчерашнего вечера.
#настроение (и нет, это не то самое бесконечное трехтомное фэнтези)
#настроение (и нет, это не то самое бесконечное трехтомное фэнтези)
Обожания пост
Раньше я была уверена, что моя любимая книга фандоринского цикла – «Статский советник», перенаселенный предательствами политический детектив (в классификации самого Акунина) о том, что официальные власти могут быть страшнее бомбистов. Мне всегда нравилось, как перекликаются главы о Фандорине и о террористе-кинестетике Грине, как отражаются друг в друге два по-своему благородных мужа с противоположными представлениями о справедливости и способах ее достижения. И оба (спойлер!) проигрывают, потому что благородство и справедливость в любом понимании не в чести у реальности. Возможно, свою роль сыграло и то, что именно «Статского советника» я, так вышло, прочла первым. Но речь не о нем.
На n-ном перечитывании я с восхищением обнаружила, что «Декоратор» начинается так:
«Эраста Петровича Фандорина, чиновника особых поручений при московском генерал-губернаторе, особу 6 класса, кавалера российских и иностранных орденов, выворачивало наизнанку.»
С этого момента – с этой фразы, в которой грубая физиология резко обрывает бессмысленнейший официоз (действительно, пора уже представить героя во второй половине пятой книги) – я больше всего люблю «Особые поручения».
Две повести, объединенные в эту книгу, максимально контрастны и тем особенно замечательны. «Пиковый валет» – лихая и разухабистая история об обаятельном мошеннике, который добавил в жизнь подзаскучавшего Эраста Петровича немного праздника. Здесь все неустанно пытаются обдурить друг друга, разрабатывая гениальные схемы, в которых все время что-то идет не так – не потому, что схемы плохи, а потому, что противник слишком уж хорош. Это не детектив, а карусель, на которой, извините за выражение, никак нельзя догнать друг друга. На втором плане несчастный чиновничек Анисий Питиримович (жалко, что не Анисиевич) озабочен поиском денег на новую шинель. Капризную любовницу Ариадну (жалко, что не Анну) Аркадьевну хочетсябросить под поезд отправить обратно в Петербург к ее серьезному взрослому мужу. Утерянная фандоринская наивность времен «Азазеля» трогательно выглядывает из предложения «называйте меня шеф» или пикового валета, оказавшегося, как назло, самой нелюбимой картой в колоде.
Действие «Пикового валета» в основном приходится на масленицу и в полном соответствии с традицией заканчивается «прощеным воскресением» и щедрым, от всей души, пожеланием катиться на все четыре стороны. За масленицей наступает великий пост, на смену прекрасно изобретательному мошеннику приходит ужасно изобретательный маньяк, а столы сервируют не блинами с икрой, а распотрошенными трупами. Я все жду (и почему-то не перестаю верить, что дождусь) экранизации «Декоратора», желательно, в стиле сериала «Ганнибал» – жуткой, омерзительной, чтобы меня тоже выворачивало наизнанку, но чтобы так красиво, что глаз не оторвать.
Впрочем, главный маньяк фандорианы, конечно, сам Акунин: он издевается над своим героем так, что никакому Джеку Потрошителю и не приснится. В каждом романе проницательность, сила и решительность Фандорина щедро вознаграждаются потерями, смертями, изгнанием – ах, да, еще российскими и иностранными орденами – но «Декоратор» в этом смысле особенно показателен. Здесь наизнанку не только несчастные жертвы и не в меру впечатлительный Эраст Петрович, но и канонический библейский сюжет: подробно хронологизированная страстная неделя – это крестный путь маньяка, который хотел нести людям свет и красоту. Фандорину в этой заведомо скверной истории отводится самая скверная роль, благородному мужу как будто совсем неподходящая: декоративный суд над Декоратором в каком-то смысле зеркалит окончание первой части, вот только воскресенье уже ни разу не прощеное. Недолгое веселье «Пикового валета» карается жестоко и решительно: если бы Фандорин не заикался еще со времен «Турецкого гамбита», непременно начал бы после «Особых поручений». Все возвращается на круги своя: шинель рвется, близкие удаляются, колокола звонят (Москва же). Так работает красота по-акунински.
«Ничего, Эраст Петрович. Ничего. Христос воскресе.»
Воистину.
Раньше я была уверена, что моя любимая книга фандоринского цикла – «Статский советник», перенаселенный предательствами политический детектив (в классификации самого Акунина) о том, что официальные власти могут быть страшнее бомбистов. Мне всегда нравилось, как перекликаются главы о Фандорине и о террористе-кинестетике Грине, как отражаются друг в друге два по-своему благородных мужа с противоположными представлениями о справедливости и способах ее достижения. И оба (спойлер!) проигрывают, потому что благородство и справедливость в любом понимании не в чести у реальности. Возможно, свою роль сыграло и то, что именно «Статского советника» я, так вышло, прочла первым. Но речь не о нем.
На n-ном перечитывании я с восхищением обнаружила, что «Декоратор» начинается так:
«Эраста Петровича Фандорина, чиновника особых поручений при московском генерал-губернаторе, особу 6 класса, кавалера российских и иностранных орденов, выворачивало наизнанку.»
С этого момента – с этой фразы, в которой грубая физиология резко обрывает бессмысленнейший официоз (действительно, пора уже представить героя во второй половине пятой книги) – я больше всего люблю «Особые поручения».
Две повести, объединенные в эту книгу, максимально контрастны и тем особенно замечательны. «Пиковый валет» – лихая и разухабистая история об обаятельном мошеннике, который добавил в жизнь подзаскучавшего Эраста Петровича немного праздника. Здесь все неустанно пытаются обдурить друг друга, разрабатывая гениальные схемы, в которых все время что-то идет не так – не потому, что схемы плохи, а потому, что противник слишком уж хорош. Это не детектив, а карусель, на которой, извините за выражение, никак нельзя догнать друг друга. На втором плане несчастный чиновничек Анисий Питиримович (жалко, что не Анисиевич) озабочен поиском денег на новую шинель. Капризную любовницу Ариадну (жалко, что не Анну) Аркадьевну хочется
Действие «Пикового валета» в основном приходится на масленицу и в полном соответствии с традицией заканчивается «прощеным воскресением» и щедрым, от всей души, пожеланием катиться на все четыре стороны. За масленицей наступает великий пост, на смену прекрасно изобретательному мошеннику приходит ужасно изобретательный маньяк, а столы сервируют не блинами с икрой, а распотрошенными трупами. Я все жду (и почему-то не перестаю верить, что дождусь) экранизации «Декоратора», желательно, в стиле сериала «Ганнибал» – жуткой, омерзительной, чтобы меня тоже выворачивало наизнанку, но чтобы так красиво, что глаз не оторвать.
Впрочем, главный маньяк фандорианы, конечно, сам Акунин: он издевается над своим героем так, что никакому Джеку Потрошителю и не приснится. В каждом романе проницательность, сила и решительность Фандорина щедро вознаграждаются потерями, смертями, изгнанием – ах, да, еще российскими и иностранными орденами – но «Декоратор» в этом смысле особенно показателен. Здесь наизнанку не только несчастные жертвы и не в меру впечатлительный Эраст Петрович, но и канонический библейский сюжет: подробно хронологизированная страстная неделя – это крестный путь маньяка, который хотел нести людям свет и красоту. Фандорину в этой заведомо скверной истории отводится самая скверная роль, благородному мужу как будто совсем неподходящая: декоративный суд над Декоратором в каком-то смысле зеркалит окончание первой части, вот только воскресенье уже ни разу не прощеное. Недолгое веселье «Пикового валета» карается жестоко и решительно: если бы Фандорин не заикался еще со времен «Турецкого гамбита», непременно начал бы после «Особых поручений». Все возвращается на круги своя: шинель рвется, близкие удаляются, колокола звонят (Москва же). Так работает красота по-акунински.
«Ничего, Эраст Петрович. Ничего. Христос воскресе.»
Воистину.
Сегодня 16 июня, Блумсдэй – день, когда разворачиваются (а также сворачиваются, заблуждают и заблуждаются, происходят и чудятся) события «Улисса», а я как раз его дочитала. Некоторым образом достижение – хочется поделиться, хотя по существу мне особенно сказать нечего, если только еще раз порекомендовать прекрасный «Joyce Project» «Армена и Фёдора», который тоже заканчивается сегодня и по которому я, кажется, уже начинаю немного скучать. Не устаю поражаться, как заразительна искренняя увлеченность, как интересно читать и слушать человека, который не просто хорошо в чем-то разбирается, но и любит то, в чем разбирается.
Культовость «Улисса» сама по себе очень любопытный феномен, и в нем есть что-то от стокгольмского синдрома: там местами так тяжело, что его вполне можно любить хотя бы за те усилия, которых требует чтение, за всплески самоуважения: я могу это прочитать и понять, хотя бы в первом приближении. Еще там местами очень красиво: странное джойсовское отношение к языку даже не как к инструменту, а как к полотну, из которого можно скроить, что угодно, завораживает. И, к моему огромному удивлению, там почти повсеместно смешно. Не в буквально комедийном смысле, но уровень иронии высоченный, особенно там, где все особенно серьезно. Главу про ультрапатриотичных, но туповатых «Циклопов» я бы предложила изучать в старшей школе, чтобы показать, как не надо родину любить.
И вот, поскольку примерно на этом мои связные впечатления исчерпаны, я еще немного скажу про переводчика, Сергея Сергеевича Хоружего. Кажется, я скоро переименую этот канальчик в «Беспорядочные переводы» и буду безостановочно плеваться огнем, потому что к некоторым переводам эпитет «беспорядочные» подходит слишком хорошо и они попадаются мне слишком кучно, чтобы я могла не принимать это близко к сердцу. И вот пребывая в таком настроении, Хоружему я бы поставила памятник. Перевод принципиально, намерено непереводимого – задача по условию обреченная на провал, но вот он, перевод, полный и снабженный к тому же отличными комментариями. А комментарии очень нужны, и не только потому, что без них можно многое упустить (упустить можно и с комментариями), а потому, что с «Улиссом» страшно оставаться наедине: особенно поначалу (и еще больше – в конце). Комментарии Хоружего прекрасны. Сначала он придерживается весьма академического стиля, но хватает его глав на пять. Потом он начинает вежливо сетовать, что этому, блин, нет аналогов в русском языке, долго искал, нашел только такое, мне и самому не очень нравится, но извиняйте. А к финалу уже окончательно расслабляется и начинает жечь: иронизировать над самим Джойсом и его комментаторами, делиться собственными наблюдениям на тему. В каком-то смысле это и был первый русскоязычный «Joyce Project», комментарии к каждой новой главе я открывала, предвкушая интересное чтение, и не обманывалась. И это, кстати, тоже про любовь к тому, в чем разбираешься.
Ну и напоследок: через несколько недель после того, как я начала читать «Улисса» в нашем любимом пабе появилась цитата из Джойса, правда, из «Поминок по Финнегану», зато красивая. Совпадение? Да, наверняка. Но я такие совпадения люблю.
Культовость «Улисса» сама по себе очень любопытный феномен, и в нем есть что-то от стокгольмского синдрома: там местами так тяжело, что его вполне можно любить хотя бы за те усилия, которых требует чтение, за всплески самоуважения: я могу это прочитать и понять, хотя бы в первом приближении. Еще там местами очень красиво: странное джойсовское отношение к языку даже не как к инструменту, а как к полотну, из которого можно скроить, что угодно, завораживает. И, к моему огромному удивлению, там почти повсеместно смешно. Не в буквально комедийном смысле, но уровень иронии высоченный, особенно там, где все особенно серьезно. Главу про ультрапатриотичных, но туповатых «Циклопов» я бы предложила изучать в старшей школе, чтобы показать, как не надо родину любить.
И вот, поскольку примерно на этом мои связные впечатления исчерпаны, я еще немного скажу про переводчика, Сергея Сергеевича Хоружего. Кажется, я скоро переименую этот канальчик в «Беспорядочные переводы» и буду безостановочно плеваться огнем, потому что к некоторым переводам эпитет «беспорядочные» подходит слишком хорошо и они попадаются мне слишком кучно, чтобы я могла не принимать это близко к сердцу. И вот пребывая в таком настроении, Хоружему я бы поставила памятник. Перевод принципиально, намерено непереводимого – задача по условию обреченная на провал, но вот он, перевод, полный и снабженный к тому же отличными комментариями. А комментарии очень нужны, и не только потому, что без них можно многое упустить (упустить можно и с комментариями), а потому, что с «Улиссом» страшно оставаться наедине: особенно поначалу (и еще больше – в конце). Комментарии Хоружего прекрасны. Сначала он придерживается весьма академического стиля, но хватает его глав на пять. Потом он начинает вежливо сетовать, что этому, блин, нет аналогов в русском языке, долго искал, нашел только такое, мне и самому не очень нравится, но извиняйте. А к финалу уже окончательно расслабляется и начинает жечь: иронизировать над самим Джойсом и его комментаторами, делиться собственными наблюдениям на тему. В каком-то смысле это и был первый русскоязычный «Joyce Project», комментарии к каждой новой главе я открывала, предвкушая интересное чтение, и не обманывалась. И это, кстати, тоже про любовь к тому, в чем разбираешься.
Ну и напоследок: через несколько недель после того, как я начала читать «Улисса» в нашем любимом пабе появилась цитата из Джойса, правда, из «Поминок по Финнегану», зато красивая. Совпадение? Да, наверняка. Но я такие совпадения люблю.
В прошлом году, где-то посреди локдауна, Иэн Риксон поставил в лондонском театре Гарольда Пинтера – в пустом гулком зале без зрителей – «Дядю Ваню». Добралась я до него только сейчас и, считаю, весьма удачно: о чем говорить в такую погоду, как не о сценах из деревенской жизни. Лето в «Дяде Ване» играет не последнюю роль, это не только фактическое время действия, но и метафорическое – время, когда привычные правила как будто встают на паузу и начинается какая-то особенная летняя жизнь. Которая, как известно, закончится в начале сентября – но едва ли кто-то задумывается об этом в начале июня.
Мои ожидания от постановки Риксона: посмотреть, как самую классическую, основополагающую русскую классику видят и чувствуют иностранцы – не то чтобы не оправдались, а остались, смущенные, где-то в сторонке. Да, англичанам очень тяжело даются отчества, они стараются по возможности их опускать, поэтому в одной из сцен Соня весьма дерзко называет Астрова просто Михаилом, но где-то на этой шкале стрелка клюквометра и замирает. Кажется, что русскость в любом понимании волновала Риксона в последнюю очередь, его версия «Дяди Вани» – о людях вообще, как бы банально это ни звучало. Саму постановку вполне можно назвать классической: полноценные декорации, (почти) аутентичные костюмы, очень приятный английский, как из XIX века, – никаких говорящих деталей, никаких намеренных акцентов. Это выглядит так… обычно, что точные время и место действия словно размываются, и остаются только герои, измученные друг другом и своей бестолковой, впустую растраченной жизнью.
Герои в этом «Дяде Ване» исключительно хороши. Здесь нет очевидных звезд, хотя велика вероятность, что какие-то лица окажутся знакомыми, но есть замечательный ансамбль, в котором каждый персонаж ярок и выразителен, и все гармонично дополняют друг друга. (Знаю, что это тоже звучит ужасно банально, но что ж поделать, если все так и есть.) Угловатая трогательная Соня, трагикомичный дядя Ваня, невыносимо самодовольный профессор Серебряков, головокружительно красивый Астров, уютная няня Марина – плоть от плоти чеховского текста, бесшовные, совершенно естественные.
Любопытно, кстати, как в этом спектакле сработал инклюзивный кастинг: единственная чернокожая актриса играет роль Елены Андреевны – героини, максимально чужой, чуть ли не единственной посторонней в этом семейном кругу. Именно ее приезд внезапно превращает привычную жизнь семейства Войницких в призрачную «летнюю», разрушает болезненное и шаткое, но все-таки равновесие, внушает пустые надежды. С ее отъездом заканчивается лето и остаются только бесконечные неразобранные счета, безотрадная работа и – в больше пугающей, чем утешительной перспективе – небо в алмазах и эхом затухающее «отдохнем… отдохнем». Ужасно интересно, думал ли об этом режиссер, утверждая ее на роль, или это совпадение (интерес к которому, возможно, выдает во мне латентного расиста).
Этому странному фильму не фильму спектаклю не спектаклю все-таки немного не хватает зрителей – чтобы наполнить зал не только смехом или аплодисментами, но и живой тишиной, дышащей и задерживающей дыхание, вполне ощутимой даже через экран. Но тут остается только – в духе той же Сони – уверять себя, что когда-нибудь, и может быть, даже скоро, все это закончится, перед нами (вновь) распахнется целый мир, и мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на наши теперешние несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой, и мы все будем счастливы. Как никогда раньше.
Мои ожидания от постановки Риксона: посмотреть, как самую классическую, основополагающую русскую классику видят и чувствуют иностранцы – не то чтобы не оправдались, а остались, смущенные, где-то в сторонке. Да, англичанам очень тяжело даются отчества, они стараются по возможности их опускать, поэтому в одной из сцен Соня весьма дерзко называет Астрова просто Михаилом, но где-то на этой шкале стрелка клюквометра и замирает. Кажется, что русскость в любом понимании волновала Риксона в последнюю очередь, его версия «Дяди Вани» – о людях вообще, как бы банально это ни звучало. Саму постановку вполне можно назвать классической: полноценные декорации, (почти) аутентичные костюмы, очень приятный английский, как из XIX века, – никаких говорящих деталей, никаких намеренных акцентов. Это выглядит так… обычно, что точные время и место действия словно размываются, и остаются только герои, измученные друг другом и своей бестолковой, впустую растраченной жизнью.
Герои в этом «Дяде Ване» исключительно хороши. Здесь нет очевидных звезд, хотя велика вероятность, что какие-то лица окажутся знакомыми, но есть замечательный ансамбль, в котором каждый персонаж ярок и выразителен, и все гармонично дополняют друг друга. (Знаю, что это тоже звучит ужасно банально, но что ж поделать, если все так и есть.) Угловатая трогательная Соня, трагикомичный дядя Ваня, невыносимо самодовольный профессор Серебряков, головокружительно красивый Астров, уютная няня Марина – плоть от плоти чеховского текста, бесшовные, совершенно естественные.
Любопытно, кстати, как в этом спектакле сработал инклюзивный кастинг: единственная чернокожая актриса играет роль Елены Андреевны – героини, максимально чужой, чуть ли не единственной посторонней в этом семейном кругу. Именно ее приезд внезапно превращает привычную жизнь семейства Войницких в призрачную «летнюю», разрушает болезненное и шаткое, но все-таки равновесие, внушает пустые надежды. С ее отъездом заканчивается лето и остаются только бесконечные неразобранные счета, безотрадная работа и – в больше пугающей, чем утешительной перспективе – небо в алмазах и эхом затухающее «отдохнем… отдохнем». Ужасно интересно, думал ли об этом режиссер, утверждая ее на роль, или это совпадение (интерес к которому, возможно, выдает во мне латентного расиста).
Этому странному фильму не фильму спектаклю не спектаклю все-таки немного не хватает зрителей – чтобы наполнить зал не только смехом или аплодисментами, но и живой тишиной, дышащей и задерживающей дыхание, вполне ощутимой даже через экран. Но тут остается только – в духе той же Сони – уверять себя, что когда-нибудь, и может быть, даже скоро, все это закончится, перед нами (вновь) распахнется целый мир, и мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на наши теперешние несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой, и мы все будем счастливы. Как никогда раньше.
«Ходячий замок», Диана Уинн Джонс
В рамках затянувшегося пост-улиссовского детокса и общей летнейразмягченности мозга расслабленности вспомню про прекрасную книжку, незаслуженно спрятанную в тени намного более известной экранизации. Культовый мультфильм Миядзаки тоже прекрасен, но – как это обычно и бывает с экранизациями – немного иначе, чем оригинал. Одно из принципиальных сюжетных отличий в том, что патентованный пацифист Миядзаки добавил в сюжет жутковатую и весьма кровопролитную войну, которая непонятно из-за чего начинается и совершенно внезапно ко всеобщему удовольствию заканчивается. Ему было важно показать, как война – именно бессмысленная, вызванная исключительно чьей-то жаждой власти – бесповоротно разрушает светлый идиллический мир и превращает людей в чудовищ. Кроме того, война помогает подчеркнуть изменения в главном герое Хоуле, хозяине того самого ходячего замка: именно угроза замку и его обитателям вынуждает его взять на себя ответственность и пойти всех спасать.
История Джонс намного более личная, автор недавно попавшейся мне статьи вообще считает, что это чуть ли не единственное фэнтези, рассказывающее не о грандиозном приключении, а о повседневной жизни. У Джонс Хоул, в начале представленный эгоистичным, самовлюбленным и помешанным на собственной внешности, в конце… примерно таким же и остается. И этим он замечателен. Это такой байронический герой – немного демонический, томный, опасно-привлекательный, скучающий и страдающий – но разбавленный ведром иронии, а иногда этим же ведром и ударенный. Его усилия избежать любой опасности (а лучше вообще любой активности) напоминают о пратчеттовском Ринсвинде, самом трусливом волшебнике Плоского мира. Его упорное нежелание признаваться в добрых поступках и стремление выглядеть ко всему равнодушным вызывают ассоциации с героями уайльдовских пьес, а щепетильное внимание к костюмам и прическе эти ассоциации только усиливает. (Обожаю эпизод, когда Хоул три часа собирается на… во избежание спойлеров скажем «на некое светское мероприятие», чтобы потом превратиться в собаку, потому что ему опасно появляться на людях).
Дополнительный уровень иронии в том, что вымышленный мир Джонс параллелен нашему, и коварный волшебник Хоул в какой-то момент оказывается простым валлийским парнем, который обнаружил в себе способность между этими мирами перемещаться. Это забавно, во-первых, потому, что для любого англоязычного читателя валлийский язык сам по себе звучит достаточно пугающе, чтобы его носителя можно было автоматически обвинить в колдовстве. Во-вторых, «реальное» происхождение Хоула и его, судя по всему, вполне приличное образование как бы намекают, что он должен понимать приблизительно все про байронических героев и их демонстративные страдания и что свою ДРАМУ он сознательно и с огоньком разыгрывает, на радость менее просвещенным в этом смысле жителям волшебного мира.
Кажется, что эти реально-волшебные пересечения для Джонс особенно важны. Недаром в качестве самого опасного заклинания она использует классическое и наверное знакомое английским читателям стихотворение Джона Донна: перечисленные в нем небывальщины в волшебном мире нормально существуют, и это активизирует проклятие. Как если бы в русскоязычной сказке «У лукоморья дуб зеленый» оказалось, например, буквальной инструкцией по поиску какого-нибудь сокровища: за дубом налево, мимо тридцати трех богатырей, пока не упретесь в чахнущего над златом Кощея. Джонс словно предлагает задуматься о власти слов: в ее мире семимильные сапоги шагают ровно на семь миль (поэтому необходимость переместиться на десять требует терпения и дополнительных расчетов), а предположение, что сердцеед – это тот, кто питается сердцами, звучит вполне логично.
В рамках затянувшегося пост-улиссовского детокса и общей летней
История Джонс намного более личная, автор недавно попавшейся мне статьи вообще считает, что это чуть ли не единственное фэнтези, рассказывающее не о грандиозном приключении, а о повседневной жизни. У Джонс Хоул, в начале представленный эгоистичным, самовлюбленным и помешанным на собственной внешности, в конце… примерно таким же и остается. И этим он замечателен. Это такой байронический герой – немного демонический, томный, опасно-привлекательный, скучающий и страдающий – но разбавленный ведром иронии, а иногда этим же ведром и ударенный. Его усилия избежать любой опасности (а лучше вообще любой активности) напоминают о пратчеттовском Ринсвинде, самом трусливом волшебнике Плоского мира. Его упорное нежелание признаваться в добрых поступках и стремление выглядеть ко всему равнодушным вызывают ассоциации с героями уайльдовских пьес, а щепетильное внимание к костюмам и прическе эти ассоциации только усиливает. (Обожаю эпизод, когда Хоул три часа собирается на… во избежание спойлеров скажем «на некое светское мероприятие», чтобы потом превратиться в собаку, потому что ему опасно появляться на людях).
Дополнительный уровень иронии в том, что вымышленный мир Джонс параллелен нашему, и коварный волшебник Хоул в какой-то момент оказывается простым валлийским парнем, который обнаружил в себе способность между этими мирами перемещаться. Это забавно, во-первых, потому, что для любого англоязычного читателя валлийский язык сам по себе звучит достаточно пугающе, чтобы его носителя можно было автоматически обвинить в колдовстве. Во-вторых, «реальное» происхождение Хоула и его, судя по всему, вполне приличное образование как бы намекают, что он должен понимать приблизительно все про байронических героев и их демонстративные страдания и что свою ДРАМУ он сознательно и с огоньком разыгрывает, на радость менее просвещенным в этом смысле жителям волшебного мира.
Кажется, что эти реально-волшебные пересечения для Джонс особенно важны. Недаром в качестве самого опасного заклинания она использует классическое и наверное знакомое английским читателям стихотворение Джона Донна: перечисленные в нем небывальщины в волшебном мире нормально существуют, и это активизирует проклятие. Как если бы в русскоязычной сказке «У лукоморья дуб зеленый» оказалось, например, буквальной инструкцией по поиску какого-нибудь сокровища: за дубом налево, мимо тридцати трех богатырей, пока не упретесь в чахнущего над златом Кощея. Джонс словно предлагает задуматься о власти слов: в ее мире семимильные сапоги шагают ровно на семь миль (поэтому необходимость переместиться на десять требует терпения и дополнительных расчетов), а предположение, что сердцеед – это тот, кто питается сердцами, звучит вполне логично.
И парадоксально (или, наоборот, совершенно закономерно) оказывается, что самое страшное зло не ведьмины проклятия, а глупые стереотипы – то, что ежедневно твердят нам окружающие, и то, в чем мы убеждаем себя сами, зацикленные самосбывающиеся пророчества, которые особенно тяжело преодолеть – просто потому, что их очень тяжело заметить. Слова у Джонс убеждают в неизбежности провала и создают блестящую репутацию, проклинают и благословляют, превращают симпатичную девушку в старушку и наделяют обычные предметы жизнью и душой, создают миры, и для этого даже не нужны выдающиеся магические способности – скорее вера в их, слов, всемогущество.
#БеспорядочнаяРецензия
#БеспорядочнаяРецензия
«4321», Пол Остер
Про этот роман у меня есть два мнения. Лучше, конечно, если бы их было четыре – это было бы гармоничнее, но тут уж как получилось. Определенного рода гармонию, впрочем, можно найти в том, что в романе более тысячи страниц, и у меня тоже будет беспрецедентно много буков. Извините.
Мнение первое. Поразительно, но кажется, я не могу сходу вспомнить ничего, по форме похожего на роман Остера. И это при том, что сама идея событийных развилок, порождающих совершенно различные сценарии не только не нова, но и даже, можно сказать, попсова (см. «эффект бабочки»). Герой романа, Арчи Фергусон (или просто Фергусон, даже в 5 лет), рождается в семье второго, уже благополучного, поколения американских иммигрантов 3 марта 1947 года. Его отец совместно с братьями владеет магазином техники в предместье Нью-Йорка, а мать увлекается фотографией. Выйдя из этой стартовой точки, Фергусон проживает четыре жизни, о которых последовательно-параллельно и рассказывает Остер.
Здесь нужно сделать важное замечание: это не фантастический, а сугубо реалистический роман, с масштабным, выписанным в почти классической традиции историческим фоном. Бурнокипящая судьба Америки 1960-х: космос, реформы, Кеннеди, Вьетнам, протесты, хиппи, лета любви и зимы тревоги – интересует Остера едва ли не больше судьбы (или судеб?) его героя. Столь ненадежное, постоянно изменчивое, одновременно ужасное и прекрасное бытие не может не определять сознание, и Остер много пишет о том, как общественные волнения волнуют взрослеющего Фергусона. (К слову, я в очередной раз удивлялась, как неприятно истории про (с)мутные времена и острые общественные конфликты рифмуются с нашим сегодня.)
Героя окружают не только одни и те же обстоятельства, но в основном одни и те же люди, и поначалу разница между четырьмя Фергусонами почти не ощущается. Но со временем различия накапливаются, и, начиная очередную часть, можно за пару страниц вспомнить, о каком Фергусоне идет речь: о том, который в детстве упал с дерева, или о том, у которого развелись родители; о том, который хорошо играет в бейсбол, или о том, который выбрал баскетбол. Отдельная прелесть «4321» в том, что можно наперебой сыпать спойлерами и не раскрыть никаких интриг: герой умер подростком – допустим, но какой из четырех? Классически четкий и стройный сюжет от умножения на четыре становится волнующе ненадежным, как будто Остер жонглирует четырьмя мячиками: мелькание завораживает, но немного беспокоит, не упадет ли какой. Не упадет. По крайней мере, до тех пор, пока этого не захочет сам жонглер.
Главный трюк Остера вовсе не в том, что каждый из сюжетов по-своему хорош и вполне потянул бы на самостоятельный роман. В какой-то момент, когда чередование Фергусонов уже становится привычным, можно заметить, что на первый взгляд разные герои в главном, глубинном, остаются очень похожими. Да, один из них пишет о спорте в газете, а другой пишет автобиографический роман – важнее то, что все они не могут не писать. Разнонаправленные вроде бы течения стремятся почти неизбежно к одному и тому же морю. Это можно назвать судьбой, а можно – истинной сутью самого героя, но есть что-то утешительное в том, что, будучи очень разным, можно всегда оставаться собой.
📚
«Что делать или чего не делать, когда мир горит, а у тебя даже нет огнетушителя, когда пламя не только вокруг тебя, но и в тебе, и что бы ты ни делал или чего не делал, действия твои ничего не изменят? Держись плана – пиши книгу.»
#БеспорядочнаяРецензия
Про этот роман у меня есть два мнения. Лучше, конечно, если бы их было четыре – это было бы гармоничнее, но тут уж как получилось. Определенного рода гармонию, впрочем, можно найти в том, что в романе более тысячи страниц, и у меня тоже будет беспрецедентно много буков. Извините.
Мнение первое. Поразительно, но кажется, я не могу сходу вспомнить ничего, по форме похожего на роман Остера. И это при том, что сама идея событийных развилок, порождающих совершенно различные сценарии не только не нова, но и даже, можно сказать, попсова (см. «эффект бабочки»). Герой романа, Арчи Фергусон (или просто Фергусон, даже в 5 лет), рождается в семье второго, уже благополучного, поколения американских иммигрантов 3 марта 1947 года. Его отец совместно с братьями владеет магазином техники в предместье Нью-Йорка, а мать увлекается фотографией. Выйдя из этой стартовой точки, Фергусон проживает четыре жизни, о которых последовательно-параллельно и рассказывает Остер.
Здесь нужно сделать важное замечание: это не фантастический, а сугубо реалистический роман, с масштабным, выписанным в почти классической традиции историческим фоном. Бурнокипящая судьба Америки 1960-х: космос, реформы, Кеннеди, Вьетнам, протесты, хиппи, лета любви и зимы тревоги – интересует Остера едва ли не больше судьбы (или судеб?) его героя. Столь ненадежное, постоянно изменчивое, одновременно ужасное и прекрасное бытие не может не определять сознание, и Остер много пишет о том, как общественные волнения волнуют взрослеющего Фергусона. (К слову, я в очередной раз удивлялась, как неприятно истории про (с)мутные времена и острые общественные конфликты рифмуются с нашим сегодня.)
Героя окружают не только одни и те же обстоятельства, но в основном одни и те же люди, и поначалу разница между четырьмя Фергусонами почти не ощущается. Но со временем различия накапливаются, и, начиная очередную часть, можно за пару страниц вспомнить, о каком Фергусоне идет речь: о том, который в детстве упал с дерева, или о том, у которого развелись родители; о том, который хорошо играет в бейсбол, или о том, который выбрал баскетбол. Отдельная прелесть «4321» в том, что можно наперебой сыпать спойлерами и не раскрыть никаких интриг: герой умер подростком – допустим, но какой из четырех? Классически четкий и стройный сюжет от умножения на четыре становится волнующе ненадежным, как будто Остер жонглирует четырьмя мячиками: мелькание завораживает, но немного беспокоит, не упадет ли какой. Не упадет. По крайней мере, до тех пор, пока этого не захочет сам жонглер.
Главный трюк Остера вовсе не в том, что каждый из сюжетов по-своему хорош и вполне потянул бы на самостоятельный роман. В какой-то момент, когда чередование Фергусонов уже становится привычным, можно заметить, что на первый взгляд разные герои в главном, глубинном, остаются очень похожими. Да, один из них пишет о спорте в газете, а другой пишет автобиографический роман – важнее то, что все они не могут не писать. Разнонаправленные вроде бы течения стремятся почти неизбежно к одному и тому же морю. Это можно назвать судьбой, а можно – истинной сутью самого героя, но есть что-то утешительное в том, что, будучи очень разным, можно всегда оставаться собой.
📚
«Что делать или чего не делать, когда мир горит, а у тебя даже нет огнетушителя, когда пламя не только вокруг тебя, но и в тебе, и что бы ты ни делал или чего не делал, действия твои ничего не изменят? Держись плана – пиши книгу.»
#БеспорядочнаяРецензия
Мнение второе. Что-то я ни хрена не понимаю в современном переводе, вот прям ни хренушечки. Потому что через перевод Максима Немцова я продиралась, как через бурелом, а это вообще весьма заслуженный переводчик с обширной библиографией, и его работу хвалят вот здесь и еще тут, и разве что здесь сдержанно называют «своеобразной». Я же, читая, выла (временами вслух), и билась головой об стол, и прошу прощения у всех, кого я терроризировала жалобами в онлайне и офлайне. Особенно ставит в тупик, что перевод выполнен, судя по всему, сознательно – это не тупой подстрочник, не ошибки в значениях и не ленивая корректура: у Немцова была какая-то стратегия, и он ее придерживался.
Например, он использует классический подход транслитерации, основанный не на звучании слова, а на орфографии, когда «a» во всех случаях превращается в «а», «u» – в «у», «h» – в «г». При таком подходе экономку Шерлока Холмса звали бы не миссис Хадсон, а миссис Гудзон, и она была бы, как и в английском, однофамилицей нью-йоркского залива. Но существование даже в советских переводах миссис Хадсон намекает, что подход, возможно, немного устарел. В контексте того, что Немцов активно ратует за регулярное обновление и осовременивание переводов, имена «Станли», «Бальдвин» и, особенно, «Доннагью» выглядят, на мой вкус, довольно иронично. Хорошо, что Манхаттан хотя бы не стал Мангаттаном, а то можно было и не догадаться, о чем идет речь.
В двух случаях Немцов почему-то решил перевести фамилии, и если превращение Говарда Смолла в Говарда Мелка слабовато, но хоть как-то оправдано единственным на тысячу страниц каламбуром о том, что он «вовсе не был мелким», то понять, с чего вдруг Билли Бест стал Билли Блеском, крайне затруднительно. Ладно бы он, допустим, пел под таким псевдонимом в кабаре, но это настоящая фамилия книгоиздателя. Вспоминается бородатый (или лучше сказать бровастый?) анекдот про Брежнева, который смотрит в зеркало и бормочет, что он «стар, очень стар, суперстар».
На мой вкус, такие особенности перевода делают язык неживым, искусственным, но вполне можно согласиться, что это именно вопрос вкуса. Есть вещи более принципиальные. Первая отчасти связана с особенностями стиля самого Остера: в романе очень много длинных, на всю страницу, предложений, но это не предложения со сложными причастными или деепричастными оборотами, и не такие предложения, в которых много подчиненных частей, связанных многочисленными «что», «когда», «который» или «поскольку», это скорее просто цепь обычных недлинных предложений, и автор решил не делить их, а написать все через запятую, даже если мыслей там пять, а не одна. Ну вот примерно как я попробовала сейчас написать. Только намного, намного длиннее. Это, конечно, не поток сознания, но, предполагаю, шаг примерно в этом направлении, желание передать цепляющиеся одна за другую мысли героя, сделать повествование более непрерывным. Не самый удобный для чтения прием, но перевод Немцова делает его почти невыносимым.
Например, он использует классический подход транслитерации, основанный не на звучании слова, а на орфографии, когда «a» во всех случаях превращается в «а», «u» – в «у», «h» – в «г». При таком подходе экономку Шерлока Холмса звали бы не миссис Хадсон, а миссис Гудзон, и она была бы, как и в английском, однофамилицей нью-йоркского залива. Но существование даже в советских переводах миссис Хадсон намекает, что подход, возможно, немного устарел. В контексте того, что Немцов активно ратует за регулярное обновление и осовременивание переводов, имена «Станли», «Бальдвин» и, особенно, «Доннагью» выглядят, на мой вкус, довольно иронично. Хорошо, что Манхаттан хотя бы не стал Мангаттаном, а то можно было и не догадаться, о чем идет речь.
В двух случаях Немцов почему-то решил перевести фамилии, и если превращение Говарда Смолла в Говарда Мелка слабовато, но хоть как-то оправдано единственным на тысячу страниц каламбуром о том, что он «вовсе не был мелким», то понять, с чего вдруг Билли Бест стал Билли Блеском, крайне затруднительно. Ладно бы он, допустим, пел под таким псевдонимом в кабаре, но это настоящая фамилия книгоиздателя. Вспоминается бородатый (или лучше сказать бровастый?) анекдот про Брежнева, который смотрит в зеркало и бормочет, что он «стар, очень стар, суперстар».
На мой вкус, такие особенности перевода делают язык неживым, искусственным, но вполне можно согласиться, что это именно вопрос вкуса. Есть вещи более принципиальные. Первая отчасти связана с особенностями стиля самого Остера: в романе очень много длинных, на всю страницу, предложений, но это не предложения со сложными причастными или деепричастными оборотами, и не такие предложения, в которых много подчиненных частей, связанных многочисленными «что», «когда», «который» или «поскольку», это скорее просто цепь обычных недлинных предложений, и автор решил не делить их, а написать все через запятую, даже если мыслей там пять, а не одна. Ну вот примерно как я попробовала сейчас написать. Только намного, намного длиннее. Это, конечно, не поток сознания, но, предполагаю, шаг примерно в этом направлении, желание передать цепляющиеся одна за другую мысли героя, сделать повествование более непрерывным. Не самый удобный для чтения прием, но перевод Немцова делает его почти невыносимым.
Он часто старается сохранить в переводе ту же часть речи, что была в оригинале, как будто бы совсем игнорируя, что вполне естественные для английского выражения на русском звучат, мягко говоря, менее органично. Например, «true advantage of having money over not having money» превратилось у него в «подлинное преимущество имения денег перед неимением денег». Возможно, только у меня имение ассоциируется с дворянской усадьбой, а не с физическим наличием, но я искренне недоумеваю. В других случаях Немцов поступает строго наоборот и переводит разными словами то, что в оригинале написано одинаково. Во фразе: «but that was before he had read Crime and Punishment, before he had discovered sex with Dana Rosenbloom, before he had smoked his first cigarette and downed his first drink, before he had become the future writer who spent his evenings alone in his room», – повторяющиеся «before he had» задают четкий ритм. В переводе: «но так было до того, как он прочел “Преступление и наказание”, до того, как открыл для себя секс с Даной Розенблюм, пока еще не выкурил свою первую сигарету и не опустошил свой первый стакан выпивки, еще до того, как он стал будущим писателем, который все вечера проводит один у себя в комнате», – это ритмическое «before» зачем-то переведено тремя разными способами, один из которых к тому же требует другого управления, и текст начинает спотыкаться, а это только часть намного более длинного предложения. Таких примеров у меня восемь страниц, и про каждый я готова пояснить, что именно, на мой взгляд, с ним не так.
Второй важный момент – ненормативная лексика, о которой предупреждает метка «18+». Не, я совершенно не против мата, и стиль оригинала вполне подразумевает, что раздражение героев точнее передаст «да что ж это за хуйня!», а не «вот же незадача!». Но это не означает, что слово «dick» – разговорное и ну да, пожалуй, сниженного стиля – нужно переводить исключительно словами «хуй» и «хер», в том числе и в эротических сценах, в том числе и в таких, которым больше подойдет определение «романтические». Это выглядит грубо, и часто некстати грубо, и герою, во многих отношениях идеалистичному, вовсе не подходит – вот же незадача. Во многих отзывах на условном LiveLib’е фраппированные (преимущественно) читательницы в жесткой форме пеняют на это Остеру, но он-то почти ни при чем, это ему Максим Немцов подбросил.
Самое обидное в том, что многие, в том числе сложные, обороты переведены хорошо, в них виден и класс переводчика, и его увлеченность романом. Но на огромную тысячу страниц я так часто хотела плеваться огнем, что, честное слово, готова на курсы переводческие пойти, если там мне объяснят, в чем суть и смысл такого подхода.
#БеспорядочныеПереводы – да, это они.
Второй важный момент – ненормативная лексика, о которой предупреждает метка «18+». Не, я совершенно не против мата, и стиль оригинала вполне подразумевает, что раздражение героев точнее передаст «да что ж это за хуйня!», а не «вот же незадача!». Но это не означает, что слово «dick» – разговорное и ну да, пожалуй, сниженного стиля – нужно переводить исключительно словами «хуй» и «хер», в том числе и в эротических сценах, в том числе и в таких, которым больше подойдет определение «романтические». Это выглядит грубо, и часто некстати грубо, и герою, во многих отношениях идеалистичному, вовсе не подходит – вот же незадача. Во многих отзывах на условном LiveLib’е фраппированные (преимущественно) читательницы в жесткой форме пеняют на это Остеру, но он-то почти ни при чем, это ему Максим Немцов подбросил.
Самое обидное в том, что многие, в том числе сложные, обороты переведены хорошо, в них виден и класс переводчика, и его увлеченность романом. Но на огромную тысячу страниц я так часто хотела плеваться огнем, что, честное слово, готова на курсы переводческие пойти, если там мне объяснят, в чем суть и смысл такого подхода.
#БеспорядочныеПереводы – да, это они.