«Дурная кровь», Роберт Гэлбрейт (aka Джоан Роулинг)

Самое дурное в этом романе – его перевод на русский. Причем «дурной» – самое подходящее слово: откровенно плохим перевод Елены Петровой назвать нельзя, но выражения, которые она извлекает из темных глубин своего подсознания, весьма фейспалмоопасны. Она может перевести «guilty pleasure» как «грешная страсть», а вполне нейтральный комментарий о вкусе еды – «it’s good» – превратить в неудобоваримое «обжиралово». Не ко времени пришедшую открытку герой внезапно называет «малявой», заставляя задуматься, где конкретно он мотал срок (и не сидела ли с ним вместе Елена Петрова). Также в наличии: «пара строк шрифта», «внутренний голос в голове», «экспансивные жесты» и «трепетное волнение».

Вы можете заметить, что менее придирчивые (которые не выпендриваются и не умничают) читатели ничего криминального не заметят. Возражу. Во-первых, такой перевод ломает ритм текста, и об эти странные словеса так или иначе спотыкаешься, даже если не думаешь об этом слишком уж пристально – ровно написанное просто легче читать. Во-вторых, при приличной редактуре, книга могла бы сократиться процентов на десять-пятнадцать: девятьсот страниц вместо тысячи – по-моему, убедительный аргумент. Больше всего меня удивляет, что это книга заведомо покупаемого автора, с, вероятно, солидным бюджетом на локализацию и стилистически хорошим оригиналом, который при этом не ставит перед переводчиком сверхзадач. Почему, йопта, нельзя нормально-то сделать? (Да-да, и «йопта» там тоже встречается.) Ладно, закончила ругаться.

Так вышло, что серию про частных детективов Корморана Страйка и Робин Эллакотт я начала читать с этой, пятой по счету, книги, и не испытала по этому поводу никаких неудобств. И это при том, что отношения героев, которые не менее важны, чем расследование, мееееедленно тяаааанутся из романа в роман и требуют пояснений. Неспешность повествования вообще можно назвать основной отличительной чертой «Дурной крови» – это не тот детектив, где бегают и стреляют. Это, в целом, закономерно: Страйк и Робин занимаются расследованием убийства сорокалетней давности, так что гоняться по крышам уже почти и не за кем. На неторопливый сбор фактов накладываются личные проблемы и более срочные дела агентства, изъеденные молью воспоминания свидетелей «удачно» дополняются полубезумными официальными протоколами – детектив, который вел расследование, поехал рассудком на почве астрологии и таро. У всех полно секретов, которыми не хочется делиться даже сорок лет спустя, но как раз они не позволяют сюжету расползтись и развалиться: подозревать можно практически каждого, так что личность и (особенно) мотивы убийцы в итоге оказываются достаточно неожиданными.

А еще там бывают прекрасные сцены, не связанные с расследованием. Я просто оторваться не могла от описания «дружеского» обеда, на котором в дупель пьяный Страйк, афганский ветеран с протезированной ногой, спорил со студенткой-веганом о феминизме и борьбе за равные права. Или от того, как Робин разбиралась с, кхм, навязчивым коллегой. Да и вообще за год и почти тысячу страниц расследования я успела привязаться к героям, и было даже немного жалко, что все заканчивается. Впрочем, Роулинг уже пообещала еще десяток романов, так что коллекция ловких маньяков и неловких моментов наверняка пополнится. Но теперь только на английском.

#БеспорядочнаяРецензия

Я вперлась в чтение бесконечного трехтомного фэнтези, про которое, скорее всего, и рассказать потом неудобно будет («грешная страсть», you know), а еще купила «Улисса», чтобы попробовать постичь его в компании прекрасных Армена и Фёдора, так что в ближайшие лет пять в обозримом будущем писать буду или еще реже, или черт знает о чем. Сегодня как раз второе: руки чешутся рассказать про один литературный телеграм-канал и интересные психологические эффекты.

Канал весьма приличный, почти семь тысяч подписчиков, с регулярно обновляемым и достаточно разнообразным контентом. Но самое очаровательное в нем – бронебойное самомнение автора, который своих читателей не только просвещает (хотя просветительской функции он уделяет очень большое внимание), но и регулярно поучает. Потому что он точно знает, как жить правильно, а читатели… тут обычно следует вежливая оговорка «могут решать для себя сами», но контекст жирненько намекает. И я понимаю, что он не самовлюбленный, у него просто кость шикарная, и все, кто пишут что-то в Интернете – те еще павлины (а зачем бы я здесь?), но воспринимать все это всерьез тоже не выходит.

В самый раз спросить: зачем ты тогда это читаешь, и я спрашиваю после каждого второго поста, наверное, но бросить не могу. Во-первых, он иногда скидывает ссылки на хорошие рассказы, про которые, в отличие от романов, не всегда понятно, где их искать и по какому принципу выбирать. Во-вторых – и это как раз про психологические эффекты, – меня не оставляет ощущение, что это не канал про литературу, а какой-то то ли эксперимент – проверка на терпение читателей, то ли очень длинный роман с не очень приятным героем. И вот-вот, не в этой главе, так в следующей на него непременно упадет какой-нибудь виртуальный кирпич, или придет другой герой, в сияющих одеждах, надает ему лещей и скажет что-то в стиле: «хватит трындеть, иди делом займись». И пока какая-то часть меня точно знает, что чем увереннее говоришь, тем больше тебя слушают, и что самомнение бессмертнее даже мафии, другая часть с надеждой ждет расплаты, осознания и перевоспитания героя. Или мучительной смерти, если раскаяние невозможно.

Ну пожаааалуйста.

Если ты думаешь, что я проскакал через горы и все гондорское княжество, расчистив путь огнем и мечом, чтобы поднести табачку нерадивому солдату, бросившему снаряжение на поле боя, то ты сильно ошибаешься. За неимением котомки попроси позвать здешнего травоведа. Он объяснит, что в траве, которая тебе вдруг понадобилась, никакой пользы, насколько он знает, нет, но что зовется она по-простому западное зелье, а по-ученому галенас, приведет еще с десяток названий на самых редких языках, припомнит какие-нибудь полузабытые стишки, смысла в которых он не видит. И наконец с прискорбием сообщит, что такой травы в Палатах Врачеванья не запасено. С тем ты и останешься размышлять об истории языков Средиземья. Вот и я тебя оставляю – поразмышляй. А то я в такой постели не спал после Дунхерга и не ел со вчерашнего вечера.

#настроение (и нет, это не то самое бесконечное трехтомное фэнтези)

Планирую активно пользоваться правилом №10 🤐

Обожания пост

Раньше я была уверена, что моя любимая книга фандоринского цикла – «Статский советник», перенаселенный предательствами политический детектив (в классификации самого Акунина) о том, что официальные власти могут быть страшнее бомбистов. Мне всегда нравилось, как перекликаются главы о Фандорине и о террористе-кинестетике Грине, как отражаются друг в друге два по-своему благородных мужа с противоположными представлениями о справедливости и способах ее достижения. И оба (спойлер!) проигрывают, потому что благородство и справедливость в любом понимании не в чести у реальности. Возможно, свою роль сыграло и то, что именно «Статского советника» я, так вышло, прочла первым. Но речь не о нем.

На n-ном перечитывании я с восхищением обнаружила, что «Декоратор» начинается так:
«Эраста Петровича Фандорина, чиновника особых поручений при московском генерал-губернаторе, особу 6 класса, кавалера российских и иностранных орденов, выворачивало наизнанку.»
С этого момента – с этой фразы, в которой грубая физиология резко обрывает бессмысленнейший официоз (действительно, пора уже представить героя во второй половине пятой книги) – я больше всего люблю «Особые поручения».

Две повести, объединенные в эту книгу, максимально контрастны и тем особенно замечательны. «Пиковый валет» – лихая и разухабистая история об обаятельном мошеннике, который добавил в жизнь подзаскучавшего Эраста Петровича немного праздника. Здесь все неустанно пытаются обдурить друг друга, разрабатывая гениальные схемы, в которых все время что-то идет не так – не потому, что схемы плохи, а потому, что противник слишком уж хорош. Это не детектив, а карусель, на которой, извините за выражение, никак нельзя догнать друг друга. На втором плане несчастный чиновничек Анисий Питиримович (жалко, что не Анисиевич) озабочен поиском денег на новую шинель. Капризную любовницу Ариадну (жалко, что не Анну) Аркадьевну хочется бросить под поезд отправить обратно в Петербург к ее серьезному взрослому мужу. Утерянная фандоринская наивность времен «Азазеля» трогательно выглядывает из предложения «называйте меня шеф» или пикового валета, оказавшегося, как назло, самой нелюбимой картой в колоде.

Действие «Пикового валета» в основном приходится на масленицу и в полном соответствии с традицией заканчивается «прощеным воскресением» и щедрым, от всей души, пожеланием катиться на все четыре стороны. За масленицей наступает великий пост, на смену прекрасно изобретательному мошеннику приходит ужасно изобретательный маньяк, а столы сервируют не блинами с икрой, а распотрошенными трупами. Я все жду (и почему-то не перестаю верить, что дождусь) экранизации «Декоратора», желательно, в стиле сериала «Ганнибал» – жуткой, омерзительной, чтобы меня тоже выворачивало наизнанку, но чтобы так красиво, что глаз не оторвать.

Впрочем, главный маньяк фандорианы, конечно, сам Акунин: он издевается над своим героем так, что никакому Джеку Потрошителю и не приснится. В каждом романе проницательность, сила и решительность Фандорина щедро вознаграждаются потерями, смертями, изгнанием – ах, да, еще российскими и иностранными орденами – но «Декоратор» в этом смысле особенно показателен. Здесь наизнанку не только несчастные жертвы и не в меру впечатлительный Эраст Петрович, но и канонический библейский сюжет: подробно хронологизированная страстная неделя – это крестный путь маньяка, который хотел нести людям свет и красоту. Фандорину в этой заведомо скверной истории отводится самая скверная роль, благородному мужу как будто совсем неподходящая: декоративный суд над Декоратором в каком-то смысле зеркалит окончание первой части, вот только воскресенье уже ни разу не прощеное. Недолгое веселье «Пикового валета» карается жестоко и решительно: если бы Фандорин не заикался еще со времен «Турецкого гамбита», непременно начал бы после «Особых поручений». Все возвращается на круги своя: шинель рвется, близкие удаляются, колокола звонят (Москва же). Так работает красота по-акунински.

«Ничего, Эраст Петрович. Ничего. Христос воскресе.»
Воистину.

Сегодня 16 июня, Блумсдэй – день, когда разворачиваются (а также сворачиваются, заблуждают и заблуждаются, происходят и чудятся) события «Улисса», а я как раз его дочитала. Некоторым образом достижение – хочется поделиться, хотя по существу мне особенно сказать нечего, если только еще раз порекомендовать прекрасный «Joyce Project» «Армена и Фёдора», который тоже заканчивается сегодня и по которому я, кажется, уже начинаю немного скучать. Не устаю поражаться, как заразительна искренняя увлеченность, как интересно читать и слушать человека, который не просто хорошо в чем-то разбирается, но и любит то, в чем разбирается.

Культовость «Улисса» сама по себе очень любопытный феномен, и в нем есть что-то от стокгольмского синдрома: там местами так тяжело, что его вполне можно любить хотя бы за те усилия, которых требует чтение, за всплески самоуважения: я могу это прочитать и понять, хотя бы в первом приближении. Еще там местами очень красиво: странное джойсовское отношение к языку даже не как к инструменту, а как к полотну, из которого можно скроить, что угодно, завораживает. И, к моему огромному удивлению, там почти повсеместно смешно. Не в буквально комедийном смысле, но уровень иронии высоченный, особенно там, где все особенно серьезно. Главу про ультрапатриотичных, но туповатых «Циклопов» я бы предложила изучать в старшей школе, чтобы показать, как не надо родину любить.

И вот, поскольку примерно на этом мои связные впечатления исчерпаны, я еще немного скажу про переводчика, Сергея Сергеевича Хоружего. Кажется, я скоро переименую этот канальчик в «Беспорядочные переводы» и буду безостановочно плеваться огнем, потому что к некоторым переводам эпитет «беспорядочные» подходит слишком хорошо и они попадаются мне слишком кучно, чтобы я могла не принимать это близко к сердцу. И вот пребывая в таком настроении, Хоружему я бы поставила памятник. Перевод принципиально, намерено непереводимого – задача по условию обреченная на провал, но вот он, перевод, полный и снабженный к тому же отличными комментариями. А комментарии очень нужны, и не только потому, что без них можно многое упустить (упустить можно и с комментариями), а потому, что с «Улиссом» страшно оставаться наедине: особенно поначалу (и еще больше – в конце). Комментарии Хоружего прекрасны. Сначала он придерживается весьма академического стиля, но хватает его глав на пять. Потом он начинает вежливо сетовать, что этому, блин, нет аналогов в русском языке, долго искал, нашел только такое, мне и самому не очень нравится, но извиняйте. А к финалу уже окончательно расслабляется и начинает жечь: иронизировать над самим Джойсом и его комментаторами, делиться собственными наблюдениям на тему. В каком-то смысле это и был первый русскоязычный «Joyce Project», комментарии к каждой новой главе я открывала, предвкушая интересное чтение, и не обманывалась. И это, кстати, тоже про любовь к тому, в чем разбираешься.

Ну и напоследок: через несколько недель после того, как я начала читать «Улисса» в нашем любимом пабе появилась цитата из Джойса, правда, из «Поминок по Финнегану», зато красивая. Совпадение? Да, наверняка. Но я такие совпадения люблю.

В прошлом году, где-то посреди локдауна, Иэн Риксон поставил в лондонском театре Гарольда Пинтера – в пустом гулком зале без зрителей – «Дядю Ваню». Добралась я до него только сейчас и, считаю, весьма удачно: о чем говорить в такую погоду, как не о сценах из деревенской жизни. Лето в «Дяде Ване» играет не последнюю роль, это не только фактическое время действия, но и метафорическое – время, когда привычные правила как будто встают на паузу и начинается какая-то особенная летняя жизнь. Которая, как известно, закончится в начале сентября – но едва ли кто-то задумывается об этом в начале июня.

Мои ожидания от постановки Риксона: посмотреть, как самую классическую, основополагающую русскую классику видят и чувствуют иностранцы – не то чтобы не оправдались, а остались, смущенные, где-то в сторонке. Да, англичанам очень тяжело даются отчества, они стараются по возможности их опускать, поэтому в одной из сцен Соня весьма дерзко называет Астрова просто Михаилом, но где-то на этой шкале стрелка клюквометра и замирает. Кажется, что русскость в любом понимании волновала Риксона в последнюю очередь, его версия «Дяди Вани» – о людях вообще, как бы банально это ни звучало. Саму постановку вполне можно назвать классической: полноценные декорации, (почти) аутентичные костюмы, очень приятный английский, как из XIX века, – никаких говорящих деталей, никаких намеренных акцентов. Это выглядит так… обычно, что точные время и место действия словно размываются, и остаются только герои, измученные друг другом и своей бестолковой, впустую растраченной жизнью.

Герои в этом «Дяде Ване» исключительно хороши. Здесь нет очевидных звезд, хотя велика вероятность, что какие-то лица окажутся знакомыми, но есть замечательный ансамбль, в котором каждый персонаж ярок и выразителен, и все гармонично дополняют друг друга. (Знаю, что это тоже звучит ужасно банально, но что ж поделать, если все так и есть.) Угловатая трогательная Соня, трагикомичный дядя Ваня, невыносимо самодовольный профессор Серебряков, головокружительно красивый Астров, уютная няня Марина – плоть от плоти чеховского текста, бесшовные, совершенно естественные.

Любопытно, кстати, как в этом спектакле сработал инклюзивный кастинг: единственная чернокожая актриса играет роль Елены Андреевны – героини, максимально чужой, чуть ли не единственной посторонней в этом семейном кругу. Именно ее приезд внезапно превращает привычную жизнь семейства Войницких в призрачную «летнюю», разрушает болезненное и шаткое, но все-таки равновесие, внушает пустые надежды. С ее отъездом заканчивается лето и остаются только бесконечные неразобранные счета, безотрадная работа и – в больше пугающей, чем утешительной перспективе – небо в алмазах и эхом затухающее «отдохнем… отдохнем». Ужасно интересно, думал ли об этом режиссер, утверждая ее на роль, или это совпадение (интерес к которому, возможно, выдает во мне латентного расиста).

Этому странному фильму не фильму спектаклю не спектаклю все-таки немного не хватает зрителей – чтобы наполнить зал не только смехом или аплодисментами, но и живой тишиной, дышащей и задерживающей дыхание, вполне ощутимой даже через экран. Но тут остается только – в духе той же Сони – уверять себя, что когда-нибудь, и может быть, даже скоро, все это закончится, перед нами (вновь) распахнется целый мир, и мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на наши теперешние несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой, и мы все будем счастливы. Как никогда раньше.

«Ходячий замок», Диана Уинн Джонс

В рамках затянувшегося пост-улиссовского детокса и общей летней размягченности мозга расслабленности вспомню про прекрасную книжку, незаслуженно спрятанную в тени намного более известной экранизации. Культовый мультфильм Миядзаки тоже прекрасен, но – как это обычно и бывает с экранизациями – немного иначе, чем оригинал. Одно из принципиальных сюжетных отличий в том, что патентованный пацифист Миядзаки добавил в сюжет жутковатую и весьма кровопролитную войну, которая непонятно из-за чего начинается и совершенно внезапно ко всеобщему удовольствию заканчивается. Ему было важно показать, как война – именно бессмысленная, вызванная исключительно чьей-то жаждой власти – бесповоротно разрушает светлый идиллический мир и превращает людей в чудовищ. Кроме того, война помогает подчеркнуть изменения в главном герое Хоуле, хозяине того самого ходячего замка: именно угроза замку и его обитателям вынуждает его взять на себя ответственность и пойти всех спасать.

История Джонс намного более личная, автор недавно попавшейся мне статьи вообще считает, что это чуть ли не единственное фэнтези, рассказывающее не о грандиозном приключении, а о повседневной жизни. У Джонс Хоул, в начале представленный эгоистичным, самовлюбленным и помешанным на собственной внешности, в конце… примерно таким же и остается. И этим он замечателен. Это такой байронический герой – немного демонический, томный, опасно-привлекательный, скучающий и страдающий – но разбавленный ведром иронии, а иногда этим же ведром и ударенный. Его усилия избежать любой опасности (а лучше вообще любой активности) напоминают о пратчеттовском Ринсвинде, самом трусливом волшебнике Плоского мира. Его упорное нежелание признаваться в добрых поступках и стремление выглядеть ко всему равнодушным вызывают ассоциации с героями уайльдовских пьес, а щепетильное внимание к костюмам и прическе эти ассоциации только усиливает. (Обожаю эпизод, когда Хоул три часа собирается на… во избежание спойлеров скажем «на некое светское мероприятие», чтобы потом превратиться в собаку, потому что ему опасно появляться на людях).

Дополнительный уровень иронии в том, что вымышленный мир Джонс параллелен нашему, и коварный волшебник Хоул в какой-то момент оказывается простым валлийским парнем, который обнаружил в себе способность между этими мирами перемещаться. Это забавно, во-первых, потому, что для любого англоязычного читателя валлийский язык сам по себе звучит достаточно пугающе, чтобы его носителя можно было автоматически обвинить в колдовстве. Во-вторых, «реальное» происхождение Хоула и его, судя по всему, вполне приличное образование как бы намекают, что он должен понимать приблизительно все про байронических героев и их демонстративные страдания и что свою ДРАМУ он сознательно и с огоньком разыгрывает, на радость менее просвещенным в этом смысле жителям волшебного мира.

Кажется, что эти реально-волшебные пересечения для Джонс особенно важны. Недаром в качестве самого опасного заклинания она использует классическое и наверное знакомое английским читателям стихотворение Джона Донна: перечисленные в нем небывальщины в волшебном мире нормально существуют, и это активизирует проклятие. Как если бы в русскоязычной сказке «У лукоморья дуб зеленый» оказалось, например, буквальной инструкцией по поиску какого-нибудь сокровища: за дубом налево, мимо тридцати трех богатырей, пока не упретесь в чахнущего над златом Кощея. Джонс словно предлагает задуматься о власти слов: в ее мире семимильные сапоги шагают ровно на семь миль (поэтому необходимость переместиться на десять требует терпения и дополнительных расчетов), а предположение, что сердцеед – это тот, кто питается сердцами, звучит вполне логично.

И парадоксально (или, наоборот, совершенно закономерно) оказывается, что самое страшное зло не ведьмины проклятия, а глупые стереотипы – то, что ежедневно твердят нам окружающие, и то, в чем мы убеждаем себя сами, зацикленные самосбывающиеся пророчества, которые особенно тяжело преодолеть – просто потому, что их очень тяжело заметить. Слова у Джонс убеждают в неизбежности провала и создают блестящую репутацию, проклинают и благословляют, превращают симпатичную девушку в старушку и наделяют обычные предметы жизнью и душой, создают миры, и для этого даже не нужны выдающиеся магические способности – скорее вера в их, слов, всемогущество.

#БеспорядочнаяРецензия

«4321», Пол Остер

Про этот роман у меня есть два мнения. Лучше, конечно, если бы их было четыре – это было бы гармоничнее, но тут уж как получилось. Определенного рода гармонию, впрочем, можно найти в том, что в романе более тысячи страниц, и у меня тоже будет беспрецедентно много буков. Извините.

Мнение первое. Поразительно, но кажется, я не могу сходу вспомнить ничего, по форме похожего на роман Остера. И это при том, что сама идея событийных развилок, порождающих совершенно различные сценарии не только не нова, но и даже, можно сказать, попсова (см. «эффект бабочки»). Герой романа, Арчи Фергусон (или просто Фергусон, даже в 5 лет), рождается в семье второго, уже благополучного, поколения американских иммигрантов 3 марта 1947 года. Его отец совместно с братьями владеет магазином техники в предместье Нью-Йорка, а мать увлекается фотографией. Выйдя из этой стартовой точки, Фергусон проживает четыре жизни, о которых последовательно-параллельно и рассказывает Остер.

Здесь нужно сделать важное замечание: это не фантастический, а сугубо реалистический роман, с масштабным, выписанным в почти классической традиции историческим фоном. Бурнокипящая судьба Америки 1960-х: космос, реформы, Кеннеди, Вьетнам, протесты, хиппи, лета любви и зимы тревоги – интересует Остера едва ли не больше судьбы (или судеб?) его героя. Столь ненадежное, постоянно изменчивое, одновременно ужасное и прекрасное бытие не может не определять сознание, и Остер много пишет о том, как общественные волнения волнуют взрослеющего Фергусона. (К слову, я в очередной раз удивлялась, как неприятно истории про (с)мутные времена и острые общественные конфликты рифмуются с нашим сегодня.)

Героя окружают не только одни и те же обстоятельства, но в основном одни и те же люди, и поначалу разница между четырьмя Фергусонами почти не ощущается. Но со временем различия накапливаются, и, начиная очередную часть, можно за пару страниц вспомнить, о каком Фергусоне идет речь: о том, который в детстве упал с дерева, или о том, у которого развелись родители; о том, который хорошо играет в бейсбол, или о том, который выбрал баскетбол. Отдельная прелесть «4321» в том, что можно наперебой сыпать спойлерами и не раскрыть никаких интриг: герой умер подростком – допустим, но какой из четырех? Классически четкий и стройный сюжет от умножения на четыре становится волнующе ненадежным, как будто Остер жонглирует четырьмя мячиками: мелькание завораживает, но немного беспокоит, не упадет ли какой. Не упадет. По крайней мере, до тех пор, пока этого не захочет сам жонглер.

Главный трюк Остера вовсе не в том, что каждый из сюжетов по-своему хорош и вполне потянул бы на самостоятельный роман. В какой-то момент, когда чередование Фергусонов уже становится привычным, можно заметить, что на первый взгляд разные герои в главном, глубинном, остаются очень похожими. Да, один из них пишет о спорте в газете, а другой пишет автобиографический роман – важнее то, что все они не могут не писать. Разнонаправленные вроде бы течения стремятся почти неизбежно к одному и тому же морю. Это можно назвать судьбой, а можно – истинной сутью самого героя, но есть что-то утешительное в том, что, будучи очень разным, можно всегда оставаться собой.

📚
«Что делать или чего не делать, когда мир горит, а у тебя даже нет огнетушителя, когда пламя не только вокруг тебя, но и в тебе, и что бы ты ни делал или чего не делал, действия твои ничего не изменят? Держись плана – пиши книгу.»

#БеспорядочнаяРецензия

Мнение второе. Что-то я ни хрена не понимаю в современном переводе, вот прям ни хренушечки. Потому что через перевод Максима Немцова я продиралась, как через бурелом, а это вообще весьма заслуженный переводчик с обширной библиографией, и его работу хвалят вот здесь и еще тут, и разве что здесь сдержанно называют «своеобразной». Я же, читая, выла (временами вслух), и билась головой об стол, и прошу прощения у всех, кого я терроризировала жалобами в онлайне и офлайне. Особенно ставит в тупик, что перевод выполнен, судя по всему, сознательно – это не тупой подстрочник, не ошибки в значениях и не ленивая корректура: у Немцова была какая-то стратегия, и он ее придерживался.

Например, он использует классический подход транслитерации, основанный не на звучании слова, а на орфографии, когда «a» во всех случаях превращается в «а», «u» – в «у», «h» – в «г». При таком подходе экономку Шерлока Холмса звали бы не миссис Хадсон, а миссис Гудзон, и она была бы, как и в английском, однофамилицей нью-йоркского залива. Но существование даже в советских переводах миссис Хадсон намекает, что подход, возможно, немного устарел. В контексте того, что Немцов активно ратует за регулярное обновление и осовременивание переводов, имена «Станли», «Бальдвин» и, особенно, «Доннагью» выглядят, на мой вкус, довольно иронично. Хорошо, что Манхаттан хотя бы не стал Мангаттаном, а то можно было и не догадаться, о чем идет речь.

В двух случаях Немцов почему-то решил перевести фамилии, и если превращение Говарда Смолла в Говарда Мелка слабовато, но хоть как-то оправдано единственным на тысячу страниц каламбуром о том, что он «вовсе не был мелким», то понять, с чего вдруг Билли Бест стал Билли Блеском, крайне затруднительно. Ладно бы он, допустим, пел под таким псевдонимом в кабаре, но это настоящая фамилия книгоиздателя. Вспоминается бородатый (или лучше сказать бровастый?) анекдот про Брежнева, который смотрит в зеркало и бормочет, что он «стар, очень стар, суперстар».

На мой вкус, такие особенности перевода делают язык неживым, искусственным, но вполне можно согласиться, что это именно вопрос вкуса. Есть вещи более принципиальные. Первая отчасти связана с особенностями стиля самого Остера: в романе очень много длинных, на всю страницу, предложений, но это не предложения со сложными причастными или деепричастными оборотами, и не такие предложения, в которых много подчиненных частей, связанных многочисленными «что», «когда», «который» или «поскольку», это скорее просто цепь обычных недлинных предложений, и автор решил не делить их, а написать все через запятую, даже если мыслей там пять, а не одна. Ну вот примерно как я попробовала сейчас написать. Только намного, намного длиннее. Это, конечно, не поток сознания, но, предполагаю, шаг примерно в этом направлении, желание передать цепляющиеся одна за другую мысли героя, сделать повествование более непрерывным. Не самый удобный для чтения прием, но перевод Немцова делает его почти невыносимым.

Он часто старается сохранить в переводе ту же часть речи, что была в оригинале, как будто бы совсем игнорируя, что вполне естественные для английского выражения на русском звучат, мягко говоря, менее органично. Например, «true advantage of having money over not having money» превратилось у него в «подлинное преимущество имения денег перед неимением денег». Возможно, только у меня имение ассоциируется с дворянской усадьбой, а не с физическим наличием, но я искренне недоумеваю. В других случаях Немцов поступает строго наоборот и переводит разными словами то, что в оригинале написано одинаково. Во фразе: «but that was before he had read Crime and Punishment, before he had discovered sex with Dana Rosenbloom, before he had smoked his first cigarette and downed his first drink, before he had become the future writer who spent his evenings alone in his room», – повторяющиеся «before he had» задают четкий ритм. В переводе: «но так было до того, как он прочел “Преступление и наказание”, до того, как открыл для себя секс с Даной Розенблюм, пока еще не выкурил свою первую сигарету и не опустошил свой первый стакан выпивки, еще до того, как он стал будущим писателем, который все вечера проводит один у себя в комнате», – это ритмическое «before» зачем-то переведено тремя разными способами, один из которых к тому же требует другого управления, и текст начинает спотыкаться, а это только часть намного более длинного предложения. Таких примеров у меня восемь страниц, и про каждый я готова пояснить, что именно, на мой взгляд, с ним не так.

Второй важный момент – ненормативная лексика, о которой предупреждает метка «18+». Не, я совершенно не против мата, и стиль оригинала вполне подразумевает, что раздражение героев точнее передаст «да что ж это за хуйня!», а не «вот же незадача!». Но это не означает, что слово «dick» – разговорное и ну да, пожалуй, сниженного стиля – нужно переводить исключительно словами «хуй» и «хер», в том числе и в эротических сценах, в том числе и в таких, которым больше подойдет определение «романтические». Это выглядит грубо, и часто некстати грубо, и герою, во многих отношениях идеалистичному, вовсе не подходит – вот же незадача. Во многих отзывах на условном LiveLib’е фраппированные (преимущественно) читательницы в жесткой форме пеняют на это Остеру, но он-то почти ни при чем, это ему Максим Немцов подбросил.

Самое обидное в том, что многие, в том числе сложные, обороты переведены хорошо, в них виден и класс переводчика, и его увлеченность романом. Но на огромную тысячу страниц я так часто хотела плеваться огнем, что, честное слово, готова на курсы переводческие пойти, если там мне объяснят, в чем суть и смысл такого подхода.

#БеспорядочныеПереводы – да, это они.

«Ковентри возрождается», Сью Таунсенд

«Есть две вещи, которые вы должны узнать обо мне немедленно. Первая – я красивая, вторая – я вчера убила человека по имени Джеральд Фокс», – начало книги Таунсенд кажется весьма многообещающим. К тому же я читала у нее смешной «Тайный дневник Адриана Моула» – серьезные, но весьма комичные рассуждения подростка, обиженного на жизнь просто в силу возраста. Он страдает из-за неразделенной любви, нежелающей расти бороды, невыносимых школьных будней, непонятливых родителей, а между делом критикует Маргарет Тэтчер за войну на Фолклендах.

В романе про женщину с необычным именем Ковентри налет дневниковости тоже ощущается, хотя запланирован, кажется, не был: небольшие главы перескакивают с одного на другое, от героя к герою, и повествование распадается на эпизоды, которые не всегда имеют развитие и завершение. Отчасти это можно объяснить тем, что Ковентри, случайно убив соседа, даже не завернув домой, пускается в бега без носового платка без денег, документов и хоть какого-то представления о том, куда и зачем она бежит. По дороге она встречает таких чудных персонажей, что финал в стиле «и тут она проснулась в своей постели» мог бы быть этой истории впору.

По большому счету, персонажи и составляют главную ценность романа: Таунсенд напоминает, что у всех нас полно своих тараканов и что это не мешает нам жить в относительной гармонии и с ними, и с миром. Нужно просто не требовать от себя и от окружающих слишком многого и по возможности не быть мудаком (как покойный Джеральд Фокс). На этом пестроцветном фоне история об эмансипации слишком примерной домохозяйки, заявленная в названии, немного теряется, но это не особо мешает довольно приятно провести за чтением пару вечером.

📚
«Дерек подошел к книжному шкафу и поискал “соболезнования” в справочнике по этикету Викторианской эпохи под названием “Манеры и правила поведения в приличном обществе, составленные представителем аристократии”, но там ничего не было сказано относительно того, как принято вести себя в случае, когда муж убийцы встречается с вдовой убитого.»

Отношения со Стругацкими у меня складываются довольно странно: я читала у них все или почти все, но не помню ничего или почти ничего. В памяти остались только какие-то общие впечатления: восхищение научной отвагой в «Шести спичках» и «Частных предположениях», ужас перед неотвратимой катастрофой в «Далекой радуге», деградация «полуденного» мира от вдохновенного коммунизма «Страны багровых туч» до весьма отвратительного консюмеризма в «Хищных вещах века». Перечитав с оказией «Пикник на обочине», я поняла, что не помню его совсем, и очень удивилась двум вещам. Во-первых, тому, какая это отличная литература; во-вторых, тому, что по ней, при всей популярности и даже культовости, не написаны килотонны критических статей.

В моих туманных старшешкольных воспоминаниях Стругацкие запечатлелись просто качественной фантастикой, и я ожидала хорошего ровного текста с интересным сюжетом. Обнаружила же, к огромной радости и некоторому стыду перед авторами, не просто умный, но еще и стилистически выверенный роман, раскрывающий основную идею не столько через слова, сколько через умолчания. Собственно, в этот момент я подумала, что уж про Стругацких столько понаписано, что и прибавить нечего, но нашла только любопытную лекцию Быкова о том, как роман отражает последовательный крах советской идеи, и часть статьи Сергея Переслегина, который комментировал все произведения в серии «Миры братьев Стругацких», расставленной на моей полке (в интернетах не обнаруживается).

Более-менее толковые и развернутые читательские рецензии в основном посвящены самой идее «обочины» – случайного, лишенного всякой цели Посещения – и прекрасному монологу местного нобелевского лауреата Валентина Пильмана, утверждающего, что человечество – «слишком стационарная система, ее ничем не проймешь». Эпизод со спонтанной пьянкой Пильмана в компании рефлексирующего сотрудника неизвестной спецслужбы Ричарда Нунана вообще полон великолепных выражений, его хочется цитировать страницами, но я, с подачи того самого Переслегина, задумалась немного о другом.

В отличие от выдумщика Быкова, он воспринимает Зону буквальнее: как что-то непознанное и, кажется, не очень в принципе познаваемое, с чем люди пытаются по мере сил и ума взаимодействовать. Переслегин выделяет в романе два способа упорядочивать это непонятное: наука и закон. Наука стремится как раз познать – установить логические связи, выявить закономерности, снизить уровень непонятного до возможного минимума. Закон призван оберегать общество от опасностей и, поскольку в Зоне опасностей море, предпочитает отгородить ее забором и полосой отчуждения. Науку воплощают уже поминавшийся Пильман и молодой советский ученый Кирилл; сторону закона представляет Нунан. Симптоматично, что фиаско терпят все: Нунан и его коллеги никак не могут удержать Зону закрытой, Пильман изрядно разочаровывается в позитивизме, а прекрасный Кирилл глупо погибает еще в первой части. Переслегин связывает это с тем, что и закон, и наука претендуют на абсолютность, а мир часто оказывается сложнее и в логические рамки укладываться не желает.

Это звучит разумно, но отводит на совсем далекий план сталкера Рэдрика Шухарта, оставляя ему роль нарушителя равновесия, не понимающего науку и попирающего закон. Но он, вообще говоря, главный герой, потому что именно он связывает стилистически и идейно разнородные части. Бывают, конечно, герои, нужные только для таких вот связок, но что если он предлагает третий путь взаимодействия с непонятным – любовь. Не сочтите меня чересчур сентиментальной (хотя можете и счесть, от меня не убудет), но беспринципный Рэд Шухарт, если присмотреться, не только безоговорочно обожает жену-красавицу и дочь-мутанта, но и тепло принимает притащившийся из Зоны оживший труп отца; он работал в Институте, зарядившись энтузиазмом Кирилла, и тяжело переживал его смерть; он, безбожно ругаясь, вытаскивает из Зоны глубоко ему неприятного «коллегу» сталкера, и сам не может себе объяснить, почему; он, можно сказать, восхищается Зоной, пытается постичь ее законы не логикой, а чутьем и преуспевает: в первой части он кидает вперед гайки, чтобы наметить путь, а в последней идет уже просто так, на ощущениях. И ему открывается куда больше, чем ученым и «законникам».

Этот путь тоже оканчивается провалом, но есть два существенных «но». Во-первых, Рэд сворачивает с него: сознательно приносит своего попутчика в жертву Золотому шару, по легенде исполняющему желания. Во-вторых, он тоже переходит на уровень человечества и просит «СЧАСТЬЯ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ». В полном противоречии с эпиграфом, сделать добро из зла никак не получается. Но еще ироничнее, что человечество в целом, выходит, настолько стационарная система, что ее нельзя не только разрушить, но и осчастливить.

Продолжу прошлогоднюю традицию рассказывать про странное. Представьте: над готическими шпилями занимается рассвет, звучит увертюра из «Травиаты», камера прогуливается по прекрасным, еще тихим по раннему времени улочкам и натыкается на труп. Так начинается рабочий день полицейского констебля Морса.

Сериал с немного дурацким на русском названием «Молодой Морс» (вызывающем ассоциации, смешанные из компота и божоле) – это приквел популярного в 80-е «Инспектора Морса», который до сих пор можно встретить на просторах даже отечественного телевидения. В оригинальное название, чтобы подчеркнуть молодость героя, вынесено его необычное имя, Endeavour, которое ему очень подходит, потому что ему приходится прилагать огромное количество усилий для… буквально всего. Морс постоянно лажает в личных отношениях, не очень хорошо находит общий язык с коллегами, пренебрегает протоколами, придирается к мелочам, ищет самое сложное объяснение происходящему и (как следствие) влипает в неприятные, если не трагические, ситуации. От череды прочих детективов с нестандартным подходом к расследованиям и жизни «Морса» отличает довольно необычная эстетика: это очень «культурный» сериал.

Во-первых, Морс обожает оперу, его основное (если не единственное) движимое имущество составляют граммофон и коллекция пластинок. Саундтрек на две трети состоит из арий и увертюр, красиво контрастирующих с планомерно возрастающим количеством трупов. Во-вторых, дело происходит в Оксфорде, а это не только создает прекрасные декорации, но и отчасти определяет контингент местных преступников и свидетелей: первые иногда придумывают черт знает что, а вторые все время норовят поговорить с полицейскими на старофранцузском или использовать в качестве объяснения аналогию из трудов Фомы Аквинского. Для полноты картины добавьте по-британски выверенную ретро-эстетику 60-х.

Я, может быть, и не стала бы писать о «Морсе» в канале про литературу, но очень сложно поверить, что это не экранизация какого-нибудь чисто английского детектива – неторопливого, явно предпочитающего погоням и перестрелкам долгие беседы в обшитых дубовыми панелями пабах, перенаселенного эстетически развитыми маньяками, опутанного паутинами политических интриг, постоянно сталкивающего «простых людей» и университетскую богему. Временами литературность проступает еще буквальнее: одна из серий практически пересказывает «Великого Гэтсби», а для разрешения детективной интриги использует твист в стиле нолановского «Престижа».

Это довольно печальный сериал, здесь поимка преступника обычно означает не триумф справедливости, а очередную разрушенную иллюзию, и царящая вокруг красота не уменьшает боль, а делает ее ещё невыносимее. Но представьте: перекрученный и эстетически совершенный детектив про трагическое несовершенство мира – это ли не прекрасно?

«Южнорусское Овчарово», Лора Белоиван

Жила-была у самого синего моря, на Дальнем Востоке, примерно в 60 километрах от Владивостока, в небольшой деревне зоолог Лора Белоиван. Жила она со своим мужем-ветеринаром, и занимались они благим делом спасения морских млекопитающих. А люд в деревне всё был такой чудной, что буквально кричал: «Расскажи обо мне! Расскажи обо мне!». Белоиван на этот люд смотрела-смотрела, крики его слушала-слушала, да и решила написать о нем (о люде) книгу, только повысила немного градус всеобщей чудаковатости, и, чтобы никого не обидеть, придумала новую деревню, которую и назвала Южнорусское Овчарово.

Приятно, что на российской литературной карте появляется все больше точек, отдаляющихся от столиц, и писателей, рассказывающих о своих более и менее малых родинах. Вдвойне приятно, если в рассказах этих заметна любовь, а не беспросветное уныние – может быть временами и цветущая хтонь, но не ужасающая, а скорее прикольная. У Белоиван в «Овчарове» примерно так: там добывают свет из сгущенной тьмы и реанимируют русалок, мертвые не умирают насовсем, а живые гоняют по лесам на велотренажерах и теряются буквально в трех соснах. Там трехметровый брус вполне может оказаться волшебной палочкой, а яблоко – превратиться в папайю.

Это все довольно-таки прекрасно и местами даже обаятельно, например, «Семь звезд» о цыганском проклятии и начале новой жизни на старом чердаке и в хорошем смысле жутковатая «Старая машина». Но есть ощущение, что рассказы Белоиван пока не вполне переросли фейсбучно-жж-шные посты, которыми она более известна. И здесь сама концепция выдуманного поселения, где творится безудержная дичь, играет скорее не в пользу автора – потому что тянет за собой слишком много слишком разнообразных литературных сравнений. Даже если ограничиться ассоциациями условно фантастическими и не вспоминать о фолкнеровской Йокнапатофе и андерсоновском Уайнсбурге. Стоит только произнести: «глушь, где происходит странное», как из-за угла с интересом выглядывает Стивен Кинг. У Кира Булычева (если хочется чего-то на русском) есть замечательный сборник про город Великий Гусляр, в котором то водка идет из водопровода, то спящая царевна на турбазе материализуется. Белоиван и сама, кажется, не против такого рода сравнений, по крайней мере, в рассказе «Нектар и амброзия» она почти буквально цитирует «Вино из одуванчиков», а безумная трапеза в «Таун-эйсе» просится намного западнее, в Диканьку. Но стилистически, языково, образно «Южнорусское Овчарово» заметно беднее и бледнее.

Если в Макондо, который тоже никак нельзя не вспомнить и тоже, в общем, с подачи автора, самоиграющее механическое пианино, пятилетний дождь или неумирающий цыган – это признаки краха времени, разрушения мира, которое жители умудряются не замечать, то у Белоиван это:
– Странно.
– Очень странно.
– Да и фиг с ним.
– Да и то правда.
В по-настоящему крутых историях за чудачествами проступают люди, рельефнее очерчиваются характеры, набросанные как будто парой слов, потому что рассказ был «не об этом». Рассказы Белоиван – именно «об этом», о странностях, для которых люди часто становятся блекловатым фоном.

P.S. Для меня отдельной болью стал коллективный рассказчик: «мы», которое, вероятно, подразумевает саму Белоиван и ее мужа, но там где «мы поехали» или «мы переглянулись» звучит совершенно естественно, «мы подумали» или «мы сказали» уже вызывает вопросы (очень хочу пошутить про «мы покакали», но, пожалуй, сдержусь).

#БеспорядочнаяРецензия

«Непостоянные величины», Булат Ханов

В копилку расширяющейся литературной географии: молодой писатель Булат Ханов живет в Казани и в Казань же отправляет своего героя Романа, выпускника филфака МГУ, который, в попытке сбежать от до поры загадочной личной драмы, решает поехать учительствовать куда-нибудь подальше от Москвы. Чтобы придать дауншифтингу глубины и смысла, Роман придумывает что-то вроде крестового похода и планирует воспитывать в своих учениках критическое мышление, свободное от догм и авторитетов. При столкновении с суровой реальностью средней во всех смыслах провинциальной школы все ожидаемо идет не по плану.

Дебютный роман Ханова часто сравнивают с ивановским пропившим глобус географом, и с точки зрения описаний школьной жизни преимущество отдают «Непостоянным величинам». Наверное, закономерно: Ханов, как и его герой, несколько лет проработал учителем русского и литературы, и с тяготами жизни начинающего специалиста на минимальной ставке должен быть знаком не понаслышке. Мизерную зарплату за нелегкую работу еще можно было бы пережить, если бы сверху не сыпался золотой дождь из проверок, областных конкурсов сочинений (нужно десять работ к завтрашнему дню, дети не успеют, напишите лучше сами) и обязательных к посещению митингов во славу присоединения Крыма. Но, как известно из других произведений про молодых и не очень учителей, главное в их работе не само преподавание, а взаимодействие с учениками.

Роман довольно быстро обнаруживает, что жизненный опыт многих учеников существенно превосходит его собственный, и их правда куда убедительнее той, которую он собирался им прививать, что словосочетание «трудный подросток» не имеет смысла, потому что нетрудных людей не бывает. Взаимовлияние учителя и учеников не оказывается романтически прекрасным, но помогает Роману избавиться от максимализма своих «московских» планов и пересмотреть свои отношения с богом как одним из тех самых непреложных авторитетов, которых он рвался низвергать. (Несмотря на некоторую внезапность этой темы, она мне понравилась особенно: в какой-то момент я даже подумала, что ради этого все на самом деле и затевалось.)

По «Непостоянным величинам» заметено, что это произведение совсем молодого автора, который только нащупывает свой стиль: очень удачные части перемежаются смутными, некоторые второстепенные герои подвисают в воздухе, история той самой таинственной личной драмы выглядит немного слишком фантастичной. Но Казань, если вы вдруг не в курсе, прекрасна, читать про тяжелые школьные будни и (из)обретение себя через других интересно, и еще больше интересно, что Ханов будет делать дальше.

📖
«Методы не совпадали с задачами, причем это упущение закладывалось в основу педагогики. Сначала подчинение, затем – в идеале – свобода.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Фламандская доска», Артуро Перес-Реверте

В одном не очень свежем анекдоте писателям придумывались вторые имена, отражающие сущность их творчества, типа «Агата Убийца-дворецкий Кристи» или «Джордж Да-пишу-я-пишу Мартин». Среди прочих там были «Дэн Тамплиеры-за-100 Браун» и «Умберто Тамплиеры-за-1500 Эко». Тамплиеры Артуро Переса-Реверте потянут примерно на 500-600: он и вполовину не так увлекается детализацией и историзацией, как Эко, но, в отличие от Брауна, пишет не только увлекательно, но и вполне прилично, да еще и по конспирологии не угорает, однозначно предпочитая личные истории мировым заговорам. При этом его детективные сюжеты так или иначе крутятся вокруг искусства, рассказывают попутно что-то о живописи/литературе/архитектуре/истории, то есть позволяют одновременно и развлекаться лихо закрученным сюжетом, и чувствовать себя культурным человеком.

Моя ван лав у него – «Кожа для барабана», сочащаяся севильской духотой, отстукивающая ритм каблуками танцоров фламенко и копытами быков с корриды, пространно рассуждающая о Боге, провидении и предназначении. Там маленькая старинная церковь убивает тех, кто хочет ее снести – как говорится, хотите верьте. Еще очень хороши первые книги из серии про капитана Алатристе, молчаливого фаталиста XVII века, золотого века Испании, времени расцвета искусств и заката империи, настоящие романы плаща и шпаги, великолепно велеречивые, переведенные так прекрасно, что восхищение переводчиками борется во мне с какой-то даже завистью.

«Фламандская доска» на этом фоне показалась попроще, хотя уровней интриги тут минимум два, а герои даже уверяют, что намного больше. Работая над восстановлением голландской картины XVI века, реставратор Хулия обнаруживает скрытую надпись, которая может быть как-то связана с загадочной смертью одного из героев. Ключом к разгадке скорее всего является шахматная партия, изображенная на картине. Хулия обращается за помощью к шахматисту из местного клуба, а вокруг нее начинает происходить какая-то чертовщина, связанная то ли с тем самым убийством XVI века, то ли с продолжением шахматной партии, то ли с резко (стремительно, на порядки) возросшей после всех этих открытий стоимостью самой картины.

Всю первую половину романа меня занимали две мысли. Первая: шахматы как метафора противостояния добра и зла и, шире, жизни, кажется, уже немного слишком заезжена. Не то чтобы от длительного употребления она стала менее верной, но восхищение героев по этому поводу выглядит не очень натурально, особенно при их культурном багаже (весьма обширном). Вторая: до чего же значительно для русского читателя имя Хулия. Вот просто добавить к нему пробел и вопросительный знак, и тоже получится отличная метафора жизни. Жалко Перес-Реверте этого не знал, мог бы обыграть.

Потом дело пошло веселей, и захотелось-таки отлистывать назад в поисках прошлой расстановки фигур, чтобы попытаться самой разобраться в ходах и понять, как они связаны с очередным убийством. Развязка по степени укуренности не уступает завязке, что, в данном случае, скорее плюс. Хотя итог: на что только не пойдут образованные люди, чтобы интересно и с пользой провести время – кажется немного пугающим. Надо все-таки проверять друзей на наличие хоть каких-то моральных принципов, ради своего же блага.

#БеспорядочнаяРецензия