влюблённые встречались, как ведётся:
у памятников, парков и витрин,

и только я, шатаясь где придётся,
среди свиданий чьих-то был один.

из моря
я себе смастерил
свежий прохладный
гроб.

что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,
кокаином распятая
в мокрых бульварах москвы ?

жизнь — прекрасна,

смерти — нет.

инакость не выкосить.

он высокомерен, холоден как лёд, печален, находит удовольствие только в удовлетворении злобности, неутомим, как бесплодие, мрачен, как скука, полон истеричных и безумных фантазий и лишён способности любить.

она идёт к своей цели бледная, бесчувственная, великолепно пресыщенная, по сердцам, которые она давит своими острыми каблучками.

«я такой же, как и вы все, только лучше».

зачем нам стыдиться своего хорошего тела, данного нам природой, когда мы не стыдимся своих мерзких поступков, созданных нами самими ?

жду тебя напрасно,

знаю больше «нас» нет.

до чего же я прав, если все вы так громко вопите.

способен ли я на чувства ?

из века, не знавшего надежд, рождается век, не знающий страха.

хоть мы грустим
и радуемся розно,
твоё лицо,
средь всех прекрасных лиц,
могу узнать по этой пыли звёздной,
оставшейся на кончиках ресниц.

я почувствовал самое ужасное отчаяние и тревогу в момент, когда осознал, что определенные вещи безвозвратно прошли; что, что бы ни случилось, это невозможно будет пережить еще раз. эта сентиментальность лежит в центре моих меланхолии и уныния. я не напуган тем, случится что-то или нет, будет оно или не будет иметь конца, и так далее. и меня не пугает то, что будет в будущем [смерть] или что происходит в настоящем [мимолетно], но как я напуган тем, что никогда не повторится !

я бы писал тебе,

даже если бы от каждого сообщения ломались мои кости.

все вы могли бы, но перестали давно, —

и заебись.

сам бери, что можешь, а в руки не давайся. самому себе принадлежать — в этом вся штука жизни.