до чего же я прав, если все вы так громко вопите.

способен ли я на чувства ?

из века, не знавшего надежд, рождается век, не знающий страха.

хоть мы грустим
и радуемся розно,
твоё лицо,
средь всех прекрасных лиц,
могу узнать по этой пыли звёздной,
оставшейся на кончиках ресниц.

я почувствовал самое ужасное отчаяние и тревогу в момент, когда осознал, что определенные вещи безвозвратно прошли; что, что бы ни случилось, это невозможно будет пережить еще раз. эта сентиментальность лежит в центре моих меланхолии и уныния. я не напуган тем, случится что-то или нет, будет оно или не будет иметь конца, и так далее. и меня не пугает то, что будет в будущем [смерть] или что происходит в настоящем [мимолетно], но как я напуган тем, что никогда не повторится !

я бы писал тебе,

даже если бы от каждого сообщения ломались мои кости.

все вы могли бы, но перестали давно, —

и заебись.

сам бери, что можешь, а в руки не давайся. самому себе принадлежать — в этом вся штука жизни.

красота — не прихоть полубога,

а хищный глазомер простого столяра.

в морозном воздухе растаял легкий дым,
и я, печальною свободою томим,
хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,
исчезнуть навсегда,

но суждено идти мне.

отдайте жизнь любимому делу, прошу.

мы любим трагедии.

мы обожаем конфликты.

нам нужен дьявол, а если дьявола нет, мы создаем его сами.

я все ещё жду тебя себя.

воздушный, воздушный
я посылаю поцелуй,
сквозь ливни, сквозь стужи
ему лететь сквозь хохот бурь,
отважный, отважный
он, пролетя сквозь тысячи дней,
совьёт гнездо однажды
на шёлковой щеке твоей.

мы раним и нас ранят.

только так мы познаем друг друга.

и именно так мы познаем самих себя.

ты — самый сильный удар, который я когда-либо получал и хочу получить ещё.