Почему тыл депрессивнее фронта?
Поем лютый системный оптимизм 
Есть какой-то диссонанс в том, что тыл более депрессивен, чем фронт. Казалось бы: там, где тепло и уютно – должно быть более счастливо, а там, где грязь, кровь, и порой в туалет не сходишь  – должно быть более грустно. И так да не так. И тыл часто депрессивнее фронта. Почему?

Гражданский непрестанно кастрирует все свои жизненные соки за унылым рабочим днем. Все ему полусон, нет ни героизма, ни любви, ни друга ни брата. Он находится в неподлинном существовании – оттого и глубинные муки его сердечные. (И правильно, пусть мучается, иначе души бы в нем совсем уже не осталось). А вот воинство пылает огнем – раскаленная бодрость, смерть на руках. Война проявляет сущность, времени нет, – любишь яростно и решительно. Подступающее царствие Танатоса заставляет делать выбор и смеется смерти в лицо аки солярное божество. 

Скажете вы – это Бог дал мне хороших друзей, что они таковы, а на войне много кромешной депрессии. Пусть и так, но не соглашусь. Лютая оптимистичность на войне – это не только лишь проявление характера, а системная задача, потому что иначе просто не выжить. 

Ты становишься на границу, и если не ответишь на этой границе решимостью, могучим утверждением Entschlossenheit, – то собственная душа затянет тебя в бездну. Это выбор, выбор и еще раз выбор. 

И в военных здесь дело только отчасти. Сидишь вот ты утром, пьешь свой безглютеновый латте, ножки в тепле, хипстеры цвиренчат что пташки перелетные, – а тебе умирать. Не потому, что Бог хотел тебя обидеть, а потому что всем умирать, и тебе тоже. 

Так вот – та граница, на которой стоит воинство, – она наша тоже.  И нужно это понимать (чем раньше, тем лучше). А раз это так, то почему бы не учится у военных лютому системному оптимизму, будучи в тылу? Он всем сильно поможет! Не капать на мозги нашему воинству соевой депрессией из тыла дорогого стоит. 

Сестра моя, брат мой, хватит оттягивать выбор – делать его все равно придется. Так долой уныние, будем веселы.

Стыдно быть несчастливым

Почему на войне невозможно быть материалистом
Нам довольно успешно удается дистанцироваться от своей материальности, пока мы сыты, довольны и ничего нам не болит. Гламуризация транформирует тело в нечто «отвлеченное», пытается стереть с него все признаки жизни, чтобы никакого напоминания о несовершенстве. Наша смертность, и все, в чем она проявляется – это словно постыдная изнанка, о ней не принято говорить. Так и ходим, будто вынуждены скрывать неприятную тайну о нас самих, стыдимся телес наших. Пара недель после похорон, после выздоровления, пара лет после родов, – и мы продолжаем довольно успешно игнорировать очевидную ошеломляющую истину о смертности наших тел.

Такие вот материалисты, вынужденные держать «первейшую правду» материи на дистанции. Такие вот «полностью телесные» существа, вынужденные закрывать глаза на главную истину нашего тела.

А на войне материализм слетает с нас как московская шелуха и городской пафос, и обнаруживается что-то еще за всем этим царством хтонических химер наших органов, с которыми, казалось, могут справится только врачи. Казалось бы, все эти вывороченные тела как обухом по голове должны бы погружать нас в царство титанов, тут бы нам и прогнутся под литосферной тяжестью правды о нашей орущей материальности. Но все наоборот.

Там, где материя показывает себя со своей изнаночной, нелицеприятной, жуткой стороны, – начинаешь понимать, что есть не только материя. В грязи, в одном блиндаже с зеками, рядом с трупами, – перед тобой высвечиваются тонкие судьбические нити, и ты не можешь, просто не можешь быть голой телесностью.

Судьба ведет тебя, ангел-защитник отводит пулю, Богородица утешает, святая Варвара хранит от внезапной смерти, в каждом кусте – икона, а в ранах товарищей – страдающий Христос. Кровь эта пролитая,– яблонев цвет. Чувствуешь любовь к железу, что защищает братцев от погибели. И нет никакой отвлеченной «материальности» – все близко, все родное, все животрепещет, и все предельно смертно. Чудно братцы и сестрицы, чудно видеть, как на войне возрастает нежность

Други, искренне верю, что после новогодних праздников всем нужно давать обет молчания примерно на неделю (насколько работа позволяет).
А лучше идти трудниками в монастыри.
Так, чтобы подумать, разобраться с жизнью.
Не может все в следующем году продолжаться так же, как в предыдущем. Не должно.
Одной ночи, тем более под шампанским, на подумать обычно мало.

Философия бороды
Я живу в довольно хипстерском районе, и меня мучают каждый день хипстерские бороды. Выскакиваешь на улицу на мороз, озираешься, чтобы не встретить какого-нибудь подстреленного гламурного мужика, и вот, вроде пронесло – но нет, он ожидает тебя у лифта со своей холеной собачкой. Скоро, за обилием этих набриолиненых холеных кущей, позабуду как выглядит настоящий бородатый мужик. Позор моим сединам!

И не надо вот смеяться и сводить все ко вкусовщине. Вопрос с бородой – вопрос фундаментальный.

Пару лет назад, помню, как обсуждали, что хипстерская борода – это антиборода, то есть она хуже, чем если бы ее не было. Если раньше отсутствие бороды считалось феминным – то сейчас феминной стала сама борода. Здесь скрыт фундаментальный философский вопрос, потому как пока отсутствие указывало на недостающее, – прежний мир стоял. То, что давалось через отказ – все еще было с нами. А там где подмена – ты начинаешь к ней привыкать, привыкать, и потом уже думаешь что оригинала никогда и не было. Симулякр хуже отсутствующей вещи, потому что подрывает основы «священной силы отсутствия».

И тут, конечно, борода – аналог вещей более серьезных. В постантропологии есть сюжет о том, что «конец человека» происходит не громогласно, под фанфары, а, напротив, не заметно, он просто вытесняется какой-то другой формой. И так вот понемногу ты привыкаешь к этой новой форме, которая живет в теле человека, но уже не человек. Конец мира и конец человека происходит, грубо говоря, пока мы спим и ничего не замечаем. Наибольшая катастрофа происходит, когда ничего не рушится, не гремит, когда мы в комфорте, и думаем, что все в порядке.

Жутковато, братцы и сестрицы. От таких сюжетов хочется выбежать на мороз и принять снежную баньку, чтобы бодрствовать и не проглядеть конца света.

У меня есть отличный рецепт для всех, кто работает по ночам, на Новый Год и в Рождество.
Продолжаешь делать все то же самое, просто без истерики.
Высвобождается сила, ранее уходящая на ор и бессильную ярость, и у тебя вроде как даже становится чуть больше времени.

Со Святым Рождеством, прекрасные братья и сестры❤️

Дорогой друг!
Если не знаешь куда идти - иди в храм! Даже если пьяным упадешь на пороге - все равно приходи.
Каждой заблудшей душе желаю сегодня ощутить соборность.

Друг и брат мой усталый
Кто б ты ни был, не падай душой

О сочувствующих
У сопереживания есть свои границы. Нужно уметь вовремя остановится.
Сочувствие должно менять жизнь, становится действием, изменить тебе душу – но не тянутся в бесконечной переживательной тягомотине.

Заметили, что именно действующий верит в то, что все изменится, и наше солнце запылает как в лучший день Господень? А переживатель кричит «Все пропало, все пропало! Как так можно?!»

Бесконечно утешающие друг друга сочувствовальщики, которые принимают на себя позицию жертвы, и больше всего опасаются действующих, – уже как кость в горле. Это нарастающее кликушество никому не поможет. Избавьте нас от этого бесконечного нытья.

В вопросе мужества каждый должен развивать в себе мужскую линию поведения (не зависимо от пола). В какой-то момент ты должен перестать себя разрушать, просто встать и идти. И быть полезеным.

Друзья, когда вы пишете, что вам мало Хайдеггера -  побойтесь Бога! Не будите во мне зверя!

Дорогой друг! Если Бог даровал тебе прекрасное начальство, которое пишет в час ночи, что ты должен сделать к утру – то не спеши тратить свою светлую юность на смерть нервных клеток. Быть может, эта ситуация дана тебе, чтобы ты прочувствовал на себе как нелегко жить в последние времена. Может твой начальник - проводник в судьбическое время мира, в пучину мучений мироздания.
Цени.

Поздно ночью, когда тебе уже совсем паршиво, потрясающая вещь накроет тебя на дне твоего колодца.

Я называю ее кротостью, хотя воинство и не любит это имя. Кротость эта яростна так, как может быть яростным только смиренный. Кротость эта – горючая смесь, выжигающая гнилое болото. И нет в тебе больше ни возмущения, ни ненависти, ни обиды за твои муки.

Дитя советских родителей, любитель в забытой юности марксизма и Жижeка, чувствуешь ты чистую христианскую радость за то, что сущее – есть, за глупенькие свои страдания, за братцев и сестриц, что все еще рождаются в наши скудные времена.

Возблагодаришь болячку свою, муку душевную, любовь неразделенную, тяжкий труд, пустоту в кармане.

Улыбнешься себе в бороду или в косы русые, и так тебе, дурачку, хорошо становится, что хоть к ране тебя прикладывай : кручина отхлынет, болевой спазм отпустит, ужас бытийный красным солнышком обернется.
#пилюляотфилософа

Время войны и время торгового центра
Вот разносили Фукуяму на последней конференции – а ведь мы и правда точно варимся во внеисторическом времени, словно есть только экономика. Иногда история вторгается в нашу жизнь – новости почитает любопытствующий, внучок позвонит родичам на Украину, дева переспит с военным, отпустит касатик бороду да и чухнет на юга.

Но в целом московская экзистенция томно плывет в одурманивающем мареве торгового центра, в котором время и пространство застыло в мистическом свете хипстерских кофеен.
Я в этом внеисторическом времени больше не смогу жить никогда. После всего пережитого всегда измеряю текущую ситуацию точкой кипения. Это значит, что мы вот сидим в барах, работаем, общаемся с разными людьми. Пока мы все сохраняем вялое состояние напряженно-расслабленного безразличия.

Но историческое время – врывается молниеносно, что тать в ночи, и не спрашивает. Словно кто-то врубает рубильник – и ты наконец замечаешь, как история, словно цунами, надвигается на тебя. И все эти безразличные МОМЕНТАЛЬНО становятся тебе либо братьями, либо людьми, готовыми тебя зарезать. И лучше заранее понять, кто есть кто.

И лучше заранее подумать – что ты будешь делать, когда обнаружишь себя в истории.

Бывает так, что братец или сестричка не понимают, по какой причине их хейтит модная либеральная тусовочка, когда они «вообще молчали».

На это у меня два ответа – во-первых, молчать не надо, (как видите, это не помогает и вас в конечном итоге не защитит). Во-вторых – если уж вы ведете долгую игру, и вам по какой-то причине нужно выглядеть «своим среди чужих», то делайте это профессионально, (иезуитские практики Арестовича вам в помощь😂😂).

И в-третьих, важно понимать что «ваши хейтеры» чувствуют в вас такую же чужеродность, как и вы – в них.

Когда заходит в помещение человек, который при других обстоятельствах всадил бы вам нож в спину – вы это чувствуете, если, конечно, вы не полный идиот. Так вот, вы для них тоже органически чужеродное христианское русское тело. И «они» вас чувствуют даже лучше, чем вы – «их», потому что христианин до последнего старается всех принять и простить (в то время как собеседничек ваш уже давно вас осудил и мысленно жарит на костре).

Так что не спрашивайте, за что вас ненавидят, когда вы «вообще молчали» – вас ненавидят за все. Гордитесь.
#лихойфилософ

Нынешний человек склонен быстро расстраиваться и впадать в депрессивные состояния. Не так посмотришь на него, Хайдеггера процитируешь, – и вот он уже схватил паническую атаку, к психологине бежит, пятками сверкает.

Тяжело люди живут, и быстро, слишком быстро рвут все связи. Заглянешь в ближнего своего – там орущая бездна, фестиваль крушения и стенания мертвого Христа из романа Рихтера: «Отче, Отче, рядом со мной только я!». Дантовский Ад, паралич, в котором из свей кожуры не продраться к ближнему, тотальный конец, обездвиженность.

А надо продираться, пока еще есть возможность. Вот сделал ваш близкий какую-то скверность – и вы уже планируете не говорить с ним лет эдак с десяток. А что он, от большого ума бесится? От благодати душевной? Люди сейчас выворачиваются наизнанку, разрушают себя ежедневно, жалейте их. (Как известно, лучший способ себя разрушить – сделать плохо тому, кого любишь).

Вот не ответишь ты злобой на злобу, поглядишь тихо на существо это измученное, изнуренное, распластанное под невыносимостью последних времен, – в нем душа и перевернется и бесы внутренние отступят.
#лихойфилософ

Из «Камо грядеши» мой любимый отрывок:

Хилон весь скорчился, извиваясь, как раненая змея, и издал вопль, скорее похожий на карканье вороны, чем на голос человеческий:
– Главк! Главк!
И в самом деле, с горящего столба на него смотрел лекарь Главк... Страдальческое лицо глядело вниз, будто он хотел в последний раз посмотреть на своего губителя, который его предал, отнял жену, детей, подослал к нему убийцу...и вот жертва горела теперь на просмоленном столбе, а палач стоял у ее ног. Глаза Главка неотрывно глядели на лицо грека. Минутами их заслонял дым, но, стоило повеять ветерку, и Хилон опять видел эти вперившиеся в него зрачки. Он распрямился, хотел бежать, но не смог. ... Только чувствовал: что-то переполняет душу его, что-то рвется на волю, он сыт по горло этими муками и кровью, видно, пришел конец жизни его, и вот все вокруг исчезло – и император, и свита, и толпа; бездонная, страшная, непроглядная пустота вдруг объяла его со всех сторон, и горят в ней лишь эти очи мученика, зовущие его на суд...Внезапно он зашатался и, простирая руки, вскричал страшным, режущим слух голосом:
– Главк! Во имя Христа! Прости!
Воцарилась тишина, дрожь пробежала по телам всех, и взоры невольно обратились вверх.
А голова мученика слегка качнулась, и оттуда, с верхушки столба, послышался голос, похожий на стон:
– Прощаю!
Взвыв как дикий зверь, Хилон бросился ничком наземь...Лицо его так сильно изменилось, что августианам почудилось, будто они видят другого человека.