Углы,
уголки
места пересечений
стен,
плоскостей,
жизней.

Я сижу в углу
иногда,
знаете,
улыбаюсь
как домовой.

Углы –
границы двух
отрезков
в прямом столкновении,
нормальный значит
под прямым углом –
так говорили римляне.

Угол
всегда манит
большими глазами,
мягкими языками,
застывшими лицами,
шепотом гладким,
подшерстком
как будто только с мороза.

Знаете, пойду посижу
в углу
хоть немного
вы же помните как я улыбался,
как домовой,
так приветливо во весь рот,
не отрывая глаз.
Семаргл со мною
моргает
в такт.

Мелкая моторика,
мелкие движения пальцами,
кистями,
мелкая беллетристика,
поэтика,
ватманы лозунгов, заявлений, больших слов,
синтетика.

Иногда кажется,
что зашел в дом,
но на самом деле
вошел
в общежитие,
вахтер при входе не спит,
он не ушел,
а вышел.

Люди лижут асфальт,
преклоняются перед бетоном,
вчера медного купороса
с завода украли тонну.
Дети пляшут на шкурках
оранжевых,
они еще не познали
нейлон, акрил или лайкру,
лестницу в общежитии
кстати, весьма невзрачную.

Плывет небо,
улыбается
Александр Ревва.
неосторожно вылезли из чрева,
подписанного буквами «отель».
разъедает кожу в сажу,
в чернь.
на мне твой взгляд,
как будто я инкуб.

Маячит пляжный клуб
ну, что скажешь?
тебе же не прикажешь.
задача не из легких:
хватит ли воздуха в легких,
заказать и выпить подчистую
все,
чтобы у бара не осталось дна.
обжигает жерло заката, сегодня не будет утра.

Разобьются остатки
виски и джина
о толстый склизкий лоб.
и пламенем наполнятся
глаза Мартиросяна,
Харламова
и Воли.
как будто боги
вскроют все заборы.
пантеон комфорта и тв обедов,
если бы в России продавали тв обеды.

Вырвавшись из комедии клуба,
ударами проломят они купол клуба,
вытряхнут внутренности клуба,
с праведным гневом шаря по доскам клуба,
в судный день, в судный час
должен быть найден Иуда.

Я свалился без сил
пьяный в доску,
вижу
ошметки стекла и волос,
раскуроченные доски.
Я на чей-то
огромной руке
в полусознании.

Там на скале,
в дождливой заре
среди иссиня зеленых холмов,
как на старой заставке ОС,
где колосьев лес,
булыжники вкинуты,
как из упавшей солонки.
камни и блоки
напоминают
старое укрепление:
таково местных убеждение.

Приятно пройтись по залам,
как будто по снам,
что не сны вовсе.
прикоснуться к барельефам
за анфас и за профиль,
когда-то он много жизни пролил.
мха тут не растет, а жалко.
работы из твердой материи,
напоминают о теплом упадке.

Иногда, когда я сплю
или же не в залах более,
ты забегаешь на час
или два
разделить свою горькую долю -
посмотреть, протереть
смахнуть пыль
с многоцветно прекрасного
витража,
на котором
я сижу в ресторане на Петровке,
в котором.

Немного старое (понятие правда в данном случае весьма растяжимое) произведение, как и некоторые другие на канале. В принципе я чувствую, что все они так или иначе часть меня - той или иной части, грани, профиля, стороны, угла и тд и тп. Традицию помечать стихи датой, годом или сезоном, если это не несет какого-то важного контекста, считаю уже в известной мере опошленной, и мне она не нравится.

Во мгле стандартной
кухни
в 8,4 метра
стандартного дома
П-44
блестел от светистой
тусклости
холодец,
желейное мясо,
блюдо русской кухни
с желатином.

Я бы то съел,
но чую он
со стрихнином,
расплываются 
визги детства
в его жировых
соединениях.

Люди, родственные мне,
искали единения,
приходили мытарствовать,
плакать, валяться на кафеле,
кашлять в магнитофон,
вызывать скорую, 
скаля средневековый рот.

Один за другим,
и за третьим.
исход –
сухожильный желейный пирог
с мерцающим пропускающим свет
пластом.

– Ешь, что дали, кому говорю! Что ты уставился?

Автор канала решил остаться в веже. Адрес для почтовых представлений будет позже

Разверстые
сосульки.
сталагмиты,
или точнее
сталактиты.
ледяные колья
шапкой из снега
прикрыты.

шапкой из меха
макушки прикрыты,
шка –
одна
прикрыта.

ты была в моем детстве,
в одном из,
полном
искр
лопаритовой крошки,
трясет на конвейере
сошки.

ты смотрела на меня
из кроватки
на тихом часе,
я не наедался
твоей манной кашей.

чернь скомкалась,
истерлась.
пространство
графитовых струн
дрожит
за детским садом,
тебе стало надо
рыбных пальчиков,
пальцев отца в
мерзком масле.
ты пробила
ледышками
лунку в моем
теле,
тело,
телу
7 лет.

этого детства –
нет.

Проводник стелится
плющом,
хриплый ведется
разговор с грачом.
Слушай,
сходи за ключом.

Громко топчутся
менты на
антресоли,
фантомное
кровоизлияние
приводит к боли.
Ноги несут,
что из сил,
водочный путч
победил.

Убедил –
заверни леща,
печень,
сгущенку
и хариуса.
Менты говорят,
мы их не кормим –
пусть подавятся.

Выложу одно из немногих прозаических произведений:

Узбек неторопливо срезает шаурму с вертела. Вертит и вертит, вертит и вертит. Вертит то быстрее, то медленнее. Я не могу оторвать глаз от вертела, все пространство как будто поплавилось от жара и теперь зависит от скорости его вращения. Такое чувство, что эта вечнообновляющаяся груда мяса на железном штыре, подсвеченная печью сзади, является Солнцем местной звездной системы, и я как будто мотылек прилетел на его теплый свет. Сигарета в зубах мангальщика тихо тлеет, и ухмылка не сходит с уст. Его взгляд заострен на мне. Разве в местах общепита можно курить? Чувствую губами, что и у меня теперь сигарета во рту. «Ведьмин час» – вспоминаю я.
– Брат, ты что заказывать будешь?
– Да, я так просто погреться зашел.
Постоял немного, переминаясь с ноги на ногу. Сделал длинную затяжку сигаретой, выдохнул.
– А ловко вы это, – показал руками аляповатый жест – ну, вертите, в общем.
– Да, брат. Это мы умеем, – смотря на меня сбоку, бросил мангальщик.
Он стряхнул пепел в пепельницу на стойке, и все его внимание приковал к себе вертел. Все мое внимание тоже было приковано к вертелу. Гипнотизирующий танец останков того, что раньше кудахтало, бегало и клевалось. Посетителей же этого заведения так сильно не интересовала крутящаяся курица, как та, что уже была завернута в лаваш и находилась у них на тарелке. Хотя чаще перед ними стоял бешбармак или ачик чучук. На удивление, несмотря на столь поздний час, многие столы были заняты, и в помещении стоял мерный треск праздных разговоров. Люди вставали из-за столов, собирались и уходили, приходили новые люди. Иногда смотрели на меня, иногда нет. Некоторые как будто что-то хотели мне сказать, но в последний момент передумывали. Такое ощущение, что некоторые лица я видел дважды, либо же человек сидел сначала за одним столом, а потом за другим.
Луч солнца, пробиваясь, сквозь смурные тучи немного ослепляет меня. Двое полицейских заходят в кафе. В воздухе начинает чувствоваться тягучее напряжение.
– Доброе утро, что желаете? – улыбается мангальщик.
– Да, нам две обычных и кофе, – поправляя головной убор, говорит один из них, затем слегка скривив губы, – И это, можно побыстрее только?
Мангальщик кивает, принимает оплату и приступает к работе. Образы ночных посетителей начинают мерцать у меня в глазах, и я начинаю их тереть сильнее и сильнее.
– 4527, прием, – тихо трещит рация у одного из стражей правопорядка на поясе.
– 4512, слушаю, – отвечает он, сдернув прибор с пояса.
– У пивного на Алтуфьево пьяная драка, мужику лицо в кровь разбили, – с треском достается из недр рации.
– Блять, опять двадцать пять. Ладно, Миш, пошли.
Полицейские забирают заказ и, держа стаканчики с кофе за верх в попытке не разлить горячий напиток и не обжечься, в спешке выходят из кафе.
Мангальщик в белом фартуке и с аккуратно подстриженной бородой вопросительно смотрит на меня, ожидая заказ. Ни сигареты, ни ухмылки на его лице как будто никогда не было. Озираюсь на зал – пара-тройка рабочих, видимо, с ранней сменой пьют кофе и торопливо едят. В дальнем углу, упав лицом в стол, дремлет местный забулдыга, распространяя свой миазм на ближайшие пять метров от него.
Мерно потрескивает печь, на вертеле практически нет мяса. Неприятный привкус табака пропал из моего рта.
– Заказывайте, слушаю, – доброжелательно спрашивает мангальщик.

В воскресенье буду тут! Первое живое!! Шок!

Моя первая публикация! Этой подборки не было на канале, так что заходите

Продам ценнейший сертификат, который ощутимо расширит ваши карьерные возможности! С ним соответственно идет мой паспорт, СНИЛС, личность и физическое сходство. Цена в лс, договоримся