Кроме этого, у нас, русских, простолюдин говорит одним языком; разговорный язык, пестрый, несвязный и не совсем ясный, другой, а книжный, разделяющийся еще, по слогу, на высокий, низкий, средний, шуточный, важный и прочее ‒ опять вовсе иной;
язык малороссов, напротив того, сохранил всю девственную простоту свою и силу, и всюду себе равен.

Трудно написать по-русски книгу, о каком бы то ни было предмете, чтобы ее понял каждый мужик, ясно, как то, что он сам говорит; таким языком у нас, доселе по крайней мере, ничего не написано: задача эта не разгадана.
Между тем, возьмите любое малороссийское письмо, читайте его чумакам, дивчатам, парубкам, кому хотите: если предмет не будет выходить из круга их понятий, то язык и смысл целого будет им понятен вполне.

СВАДЕБНЫЕ ОБРЯДЫ МАЛОРУССОВ СУДЖАНСКОГО УЕЗДА

В светлые, теплые вечера и белые летние ночи, молодежь обоего пола, окончив дневныя занятия, выходит на улицу. Дивчата садятся кучками на завалинах хат или где-нибудь на бревнах; смеются, резвятся и наконец принимаются петь песни [...].

Хлопцы, т.е. молодые ребята, присоединяются к певуньям; подшучивают над ними, острят и вообще наперерыв стараются смешить девок и любезничать с ними на сколько у кого достанет силы. Но любезность их проявляется в довольно грубых формах; она состоит в том, чтобы, например, подкравшись сзади, зажать рот поющей девке и броситься бежать, чтобы потом, подставив ногу, уронить эту девку, если она за ним погонится, — что доставляет всему обществу несказанную потеху. [...]

Таким образом дела продолжаются до самой осени, к исходу которой парни и девки нанимают в складчину где-нибудь просторную хату для досвиток, или посиделок, которые и начинаются со дня Покрова Пресвятой Богородицы (т.-е. 1-го октября).

Девки, или дивчата, собираются на эти досвитки часов с семи вечера и приносят, в первый раз: кто муки, кто масла, кто яиц, растапливают печь и принимаются, со смехом и шутками, печь блины. Хлопцы собираются позднее, и зажиточные приносят гостинцев, а бедняки являются — кто с трубкой, кто с гармонией, а кто и с пустыми руками. Дивчата угощают их блинами, которые истребляются тут с замечательной быстротой, целыми десятками.

Для оживления беседы, нередко раскупоривается и кварта горилки, в осушении которой принимают участие все, без различия пола. Надобно заметить, что все это происходит среди неумолкаемаго хохота и перекрестнаго огня шуток и каламбуров, часто вовсе не двусмысленных и приправленных крупной солью хохлацкого остроумия. [...]

Около полуночи, когда все несколько поугомонятся, одна из дивчат обходит с тарелкой в руках всех присутствующих, прося дать что-нибудь на олею, т. е. на масло. Каждый дает денег, сколько может по состоянию, и они поступают в распоряжение сборщицы, которая и покупает на них масла для ганца, и припасы для печенья блинов на следующий вечер.

После того все укладываются спать вповалку.

Смерти зась так великаѧ потꙋга єсть, же праве на вшиток родзай права ростѧгаєт, и жаднои речи так твердои, не ꙋжитои, и ѡкрꙋтнои нѣмаш, ꙗкѡ смерть,
єсть чим преломиш мармꙋр, єсть чим можеш змѧкчити дїамент, леч нѣчого такого не найдеш, чимбись могл преломити и змѧкчити смерть.

Длѧтои теды причины терпливѣ маєт быти зношона, частю, же трꙋдно сѧ єи оухоронити, частю же вшистким єсть посполита.

— Так ти, Андрій, тілько у цьому році скінчив свої науки... Чому ти так довго навчавсь? Я ж за той час уже три роки бідував у москалях, та от уже четвертий рік, як усюди вештаюсь, бурлакую. Був і на шахтах, і на Чорноморрі, і за Кавказом — аж у Тифлизі, а про тебе усе чутка: вчиться! Давно я вже хочу роспитати тебе, про що таке цікаве ти там дознавався?

— Це довго, Степане, говорити.

— Та дарма! Я довго й слухатиму. Може таки й я дізнаюсь, яка вона правда на світі. А то так собі волочусь, не знаючи, що й для чого... Заробиш — проїси... Оце усе твоє й життя. Нема тобі просвітку!.. Говори ж — слухатиму, — домагався Степан.

— Як ти вже маєш таку охоту, так ось що я тобі скажу: приходь до мене завтра увечері. Тепер ночі довгі, роботи мало, — отже коли хочеш, так я тобі буду щовечора оповідати про ті дивні речі, яких тілько сам дізнався. А поки прощай! Мені уже час до дому. Приходь же!

— Добре, прийду небезпременно. Прощай!