Там, де тепер Основянська вул., літ 100 тому назад був вигін, котрий лише починав заселюватись. Де-не-де, далеко одна від другої порозкидані були на вигоні окремі оселі.

Одною з таких відокремлених обгорожених навколо парканом була оселя Федора Щербаня. Щербань займався хліборобством, иноді чумакував. В глибині двора, ближче до правої (коли дивитись з вулиці) межі стояла невеличка хворостяна хата з сіньми (стіни утворювалися парою плетених плотів, загружених глиною, піском і т. п.). Сумежно з хатою стояв просторий хлів для худоби. Згодом на сім дворищі було збудовано ще дві хати, котрі стояли наблизно на тих же місцях, де стоять зараз хати під ч.ч. 70 та 68. В сих новопобудованих хатах оселилися сини старого Щербаня — Гаврило та Матвій.

В 1869 р., коли від великоі пожежі вигоріла майже вся Заїківка, всі сі три хати згоріли. 1871 р. Щербані купують десь поблизу на Москалівці хату, переносять і ставлять її у себе удворі в кутку ближче до вулиці. А років через чотирі після пожежі будують і другу хату. В першій оселився Гаврило, в другій — Матвій. [...]

Матвієва хата згодом перейшла до сина його Ілька Щербаня. Ількові зараз 56 років; з його слів і записана історія оселі.

Кроме этого, у нас, русских, простолюдин говорит одним языком; разговорный язык, пестрый, несвязный и не совсем ясный, другой, а книжный, разделяющийся еще, по слогу, на высокий, низкий, средний, шуточный, важный и прочее ‒ опять вовсе иной;
язык малороссов, напротив того, сохранил всю девственную простоту свою и силу, и всюду себе равен.

Трудно написать по-русски книгу, о каком бы то ни было предмете, чтобы ее понял каждый мужик, ясно, как то, что он сам говорит; таким языком у нас, доселе по крайней мере, ничего не написано: задача эта не разгадана.
Между тем, возьмите любое малороссийское письмо, читайте его чумакам, дивчатам, парубкам, кому хотите: если предмет не будет выходить из круга их понятий, то язык и смысл целого будет им понятен вполне.

СВАДЕБНЫЕ ОБРЯДЫ МАЛОРУССОВ СУДЖАНСКОГО УЕЗДА

В светлые, теплые вечера и белые летние ночи, молодежь обоего пола, окончив дневныя занятия, выходит на улицу. Дивчата садятся кучками на завалинах хат или где-нибудь на бревнах; смеются, резвятся и наконец принимаются петь песни [...].

Хлопцы, т.е. молодые ребята, присоединяются к певуньям; подшучивают над ними, острят и вообще наперерыв стараются смешить девок и любезничать с ними на сколько у кого достанет силы. Но любезность их проявляется в довольно грубых формах; она состоит в том, чтобы, например, подкравшись сзади, зажать рот поющей девке и броситься бежать, чтобы потом, подставив ногу, уронить эту девку, если она за ним погонится, — что доставляет всему обществу несказанную потеху. [...]

Таким образом дела продолжаются до самой осени, к исходу которой парни и девки нанимают в складчину где-нибудь просторную хату для досвиток, или посиделок, которые и начинаются со дня Покрова Пресвятой Богородицы (т.-е. 1-го октября).

Девки, или дивчата, собираются на эти досвитки часов с семи вечера и приносят, в первый раз: кто муки, кто масла, кто яиц, растапливают печь и принимаются, со смехом и шутками, печь блины. Хлопцы собираются позднее, и зажиточные приносят гостинцев, а бедняки являются — кто с трубкой, кто с гармонией, а кто и с пустыми руками. Дивчата угощают их блинами, которые истребляются тут с замечательной быстротой, целыми десятками.

Для оживления беседы, нередко раскупоривается и кварта горилки, в осушении которой принимают участие все, без различия пола. Надобно заметить, что все это происходит среди неумолкаемаго хохота и перекрестнаго огня шуток и каламбуров, часто вовсе не двусмысленных и приправленных крупной солью хохлацкого остроумия. [...]

Около полуночи, когда все несколько поугомонятся, одна из дивчат обходит с тарелкой в руках всех присутствующих, прося дать что-нибудь на олею, т. е. на масло. Каждый дает денег, сколько может по состоянию, и они поступают в распоряжение сборщицы, которая и покупает на них масла для ганца, и припасы для печенья блинов на следующий вечер.

После того все укладываются спать вповалку.