Как известно, успех клермонской речи Папы Урбана II превзошел самые оптимистичные ожидания. Тысячи людей всех сословий отправились в путь, спрашивая в конце каждого дневного перехода, не Иерусалим ли виднеется впереди! Позади этой шумной, но полной воодушевления толпы, которая избивала евреев в долине Рейна (тут стоит заметить, что евреев часто не любили не за их богатство, а за то , что в средние века они выдавали ссуды под процент поскольку христианам это делать было запрещено, а потом и силой должны были эти  суммы вернуть,  так что часто это были не скрипачи и медики , а лютые сикарио), двигались отряды рыцарей, крупных и мелких сеньоров из Нидерландов, Франции или нормандской Италии. Все они стекались к Константинополю, столице Византийской империи, сказочному городу, поражавшему воображение любого, кто его видел. Встревоженный таким наплывом воинов, басилевс постарался организованно переправить крестоносцев в Малую Азию. После битвы при Манцикерте в 1071 г. эта некогда византийская территория почти целиком перешла под власть турок-сельджуков. Разбив этих самых турок при Дорилее в 1097 г., крестоносцы вышли в Северную Сирию и в 1098 г. осадили и взяли Антиохию. Спустя год, 13 июля 1099 г., пал Иерусалим. Град Божий, который был  оскверненным после многих веков присутствия неверных, был очищен кровью.
Для многих крестоносцев цель была достигнута — помолиться у Гроба Христа и ощутить свою близость к Господу. Как делали многие другие в течение столетия, они совершили самое священное и почетное паломничество. К тому же они освободили Град Христов от неверных. Миссия была выполнена, и они собирались в обратный путь домой, но как известно не все.

Тангейзер в одеянии крестоносца из Манесского кодекса, XIV век.

Биография прославленного миннезингера и странствующего рыцаря XIII в. доподлинно неизвестна. Предположительно, Тангейзер был участником VI крестового похода. Немецкий миннезингер никогда не был братом-рыцарем, но, несмотря на это, часто можно встретить изображение Тангейзера с подписью «брат-рыцарь тевтонского ордена».

Слева изображен украшенный топхельм, который служит источником для огромного количества современных изображений тевтонских рыцарей. В реальности братья-рыцари были скованы монашескими обетами и не могли украшать оружия и доспехов, в отличие от спустившего поместье на вино и красивых женщин Тангейзера. Странствующий рыцарь и миннезингер мог украшать и, наверняка, украшал свои доспехи насколько хватало средств и фантазии.

#тангейзер
#тевтонскийорден #рыцарскиеордена

Оружие и снаряжение рыцаря-госпитальера 1230 г.
#снаряжение

Тени средневековья, Последний рубеж Висби.

Если бы те, кто умер в средние века, могли говорить, о чем бы они нам рассказали? Они поведали бы о религиозных ритуалах, о чуме и о суровых временах, когда человеку приходилось бороться просто за то, чтобы выжить. Сегодня, спустя столетия после того, как они были преданы земле, средневековые тени мертвецов оживут на наших глазах. На основе научного анализа захороненных останков этот документальный сериал рассказывает подлинные истории средневековья.

https://youtu.be/R5E1ncEwuOw

Создание ордена госпитальеров

В XIV в. брат-госпитальер Гвилельмо де Сан-Стефано сочинил легенду о том как создавали орден. Собрав все предшествующие предания, он возвел истоки своего ордена к временам Ветхого Завета и св. Иоанна Крестителя! Разумеется, мы никоим образом не собираемся всерьез примешивать к истории легенду. Итак, существовало два бенедектинских монастыря, один мужской — Св. Марии Латинской, а другой женский — Св. Марии Магдалины. От случая к случаю они принимали путешественников. Наблюдая, как постоянно возрастает поток пилигримов в течение ста лет с тысячного года, бенедиктинцы открыли приют, возможно, с помощью богатого купца Мауро ди Панталеоне, главы купеческой общины Амальфи в Константинополе, который иногда приезжал по делам на мусульманскую территорию. Крестовый поход, естественно, привел к расширению деятельности этого приюта. И вот, в 1113 г., буллой папы Пасхалия II был учрежден странноприимный орден Иоанна Иерусалимского (речь идет о св. Иоанне Милостынщике). К этому времени орден уже открыл приюты для странников в Европе, в Сен-Жиль-дю-Гард, Пизе, Бари, Таренте, а также главных портах, откуда крестоносцы отплывали в Святую землю. В общем, это был международный орден, занимавшийся благотворительностью.

Возможно, что, по крайней мере, на Святой земле орден очень скоро начал совмещать милосердную деятельность с военными акциями — ведь помогать пилигримам означало еще и охранять дороги. Тем не менее история госпитальеров доказывает, что для него задачи помощи и размещения паломников всегда оставались первостепенными. Меры, принимаемыми орденом по охране порядка, в первые годы XII в. могли быть только эпизодическими. Госпитальерам, опекавшим больных, ослабевших и неимущих, и без того хватало работы. Чтобы заниматься безопасностью путешественников, требовалось нечто другое. Кто-то из крестоносцев должен был это осознать. И один из них решился взяться за дело. Это был Гуго де Пейен.

Готический собор стремится ввысь — но всему есть предел. Архитекторы города Бове в XIII веке поставили рекорд по высоте свода, достигшей 48 метров, на целых шесть метров обогнав соседний Амьен. К сожалению, гравитация оказалась сильнее амбиций строителей, в 1284 году свод рухнул, но был вскоре восстановлен. Катастрофа ничему не научила соборный капитул: в 1569 году над собором в Бове возвели шпиль, доведя общую высоту здания до 153 метров. Четыре года, пока не рухнул и шпиль, собор в Бове был самой высокой постройкой мира. Но и по сей день великолепный хор этого храма в небольшом городке остается самым высоким готическим пространством Европы.

Справедливая война или священная война были самой короткой дорогой к миру. Это лишь кажущийся парадокс. В Средние века мир мыслился прежде всего как поддержание угодного Богу порядка. По св. Августину, между справедливой войной и миром существует прочная связь:

Мы должны желать мира и вести войну лишь по необходимости, ибо не для того ищут мира, чтобы готовиться к войне, а воюют, чтобы обрести мир. Будем же потому миролюбивыми, даже сражаясь, чтобы с помощью победы привести тех, с кем вы воюете, к блаженному миру (письмо 305).

В 1129 г. Бернард пишет епископу Линкольна в Англию, чтобы сообщить ему новости об одном канонике кафедрального собора, отправившемся в Иерусалим и сделавшем остановку в Клерво:
Любезный вам Филипп отправился в Иерусалим; он проделал куда менее долгий путь и прибыл туда, куда стремился. <…> Он бросил якорь в самом порту спасения. Его нога уже ступает по мостовой святого Иерусалима, и теперь там, где он остановился, он с легкостью поклоняется тому, кого он отправился искать на Евфрате, но которого нашел в уединении наших лесов. <…> Это Иерусалим, который соединен с Иерусалимом небесным… это Клерво.

Размышления св. Бернарда о справедливой войне оставили глубокий след в истории и практике первой половины XII в. Война должна быть лишь наименьшим из зол, к которой следует прибегать лишь в самом крайнем случае.Война же между христианами становится законной только тогда, когда под угрозу поставлено единство Церкви; надо также избегать насилия против иудеев, еретиков и язычников, так как истину нельзя насаждать силой. Христианин должен действовать убеждением, а справедливалишь оборонительная война. Св. Бернард приравнивает крестовые походы против неверных, мусульман к оборонительным войнам, которые люди ведут с честными намерениями и избегают ненужного насилия. Истинно верующий не просто исполняет закон:он еще и сражается за Христа и умирает ради спасения своей души. Св. Бернард написал об этом без обиняков:

Когда он предает смерти злодея, это не убийство человека, а, искоренение зла. Он мстит за Христа тем, кто творит зло; он защищает христиан. Если он сам падет в бою, то не погибнет, а достигнет своей цели.

Фасады многих средневековых соборов несимметричны. У некоторых либо две разные по высоте и стилю башни, либо одна из них вовсе отсутствует. В Средние века это никого не шокировало. Дело в том, что строительство напрямую зависело от заказчика и его смерть обычно приводила к кризису: возведение замедлялось, кардинально меняло направление, прекращалось. Например, смерть аббата Сугерия в 1151 году привела к остановке перестройки церкви королевского аббатства Сен-Дени, которая возобновилась лишь почти столетие спустя, в 1231 году, в соответствии со стилистическими и техническими веяниями нового, XIII столетия, наступавшей эпохи Людовика Святого.

Два рыцаря тамплиера играют в шахматы,1283 год.

У тамплиеров рыцари, которые поступали в орден на определенное время (fratres ad terminum), не считались членами ордена. «Братьями» были лишь те, кто принесли обет, связав себя на всю жизнь.

Рыцарь сражается, монах молится. Первые тамплиеры сомневались в законности своих ратных дел и сожалели о нехватке времени, которое можно было бы посвятить молитве. Св. Бернард узаконил их воинские функции и доказал, «что их молитвенная жизнь может найти пищу в тех местах, где проходит их служба»

Из анонимного сборника коротких рассказов конца XIII или начала XIV века, памятника  итальянской прозы «Новелли́но».

О том, как ученый грек, которого царь держал в темнице, оценил коня

В Греции один государь по имени Филипп,(возможно, имеется в виду македонский царь Филипп (360–336 гг. до и. э.), отец Александра Великого. В таком случае «ученый грек» не кто иной, как Аристотель, превращенный средневековой традицией из философа в сказочного мудреца) который носил царскую корону и правил большим царством, за какую-то провинность держал в темнице ученого грека. Последний же был столь мудр, что умом своим возносился превыше звезд.

Случилось однажды, что этому синьору прислали откуда-то из Испании благородного коня, сильного и прекрасных статей. Стал он спрашивать конюших о достоинствах этого коня. Ему ответили, что и темнице находится необыкновенный человек, знающий все на свете.

Тогда приказал он вывести коня в поле, привести грека из темницы и сказал, ему: «Оцени-ка, мудрец, этого коня, ибо мне сказали, что знания твои велики».

Грек осмотрел копя и ответил: «Мессер, на вид он красив, но должен вам сказать, что вскормлен он молоком ослицы».

Царь послал в Испанию узнать, как был вскормлен этот конь. Оказалось, что, когда жеребенок остался без матери, его действительно поили молоком ослицы. Это так удивило царя, что он приказал давать греку полхлеба в день с царского стола.

В другой раз царь разложил свои драгоценные камин и, снова послав в темницу за греком, сказал ему: «Ты человек большой учености и, думаю, сведущ в любом деле. Скажи, можешь ли определить достоинство этих камней? Какой из них, по-твоему, самый ценный?»

Грек, посмотрев на камни, ответил: «Мессер, а какой из них вы считаете самым дорогим?»

Царь указал на камень, показавшийся ему самым красивым, и сказал: «Вот этот, по-моему, самый красивый и самый ценный».

Грек взял его и, зажав в кулаке, приложил к уху. Потом ответил: «Мессер, в этом камне есть червь».

Царь послал за мастерами, приказал им разбить камень. И на самом деле в камне оказался червь. Тогда он стал хвалить грека за необычайный ум и повелел отныне давать ему каждый день по целому хлебу с царского стола.

Как-то, немного спустя, у царя появилось сомнение в том, кто его отец. Снова послал он за греком и, отведя его в потайное место, стал говорить так: «Я на деле убедился в твоей премудрости. Поэтому я хочу, чтобы ты сказал мне, чей я сын?»

Грек ответил: «Мессер, о чем вы меня спрашиваете, ведь вы отлично знаете, кто ваш отец?»

Но царь сказал: «Это ты говоришь в угоду мне. Скажи мне истинную правду, а не то велю тебя казнить».

Тогда грек ответил: «Мессер, скажу вам, что вы — сын пекаря».

А царь ему: «Спрошу об этом у матери». И, послав за ней, жестокими угрозами добился от нее всей правды. Тогда царь уединился с греком в одной из комнат и сказал: «О, мудрец, ты дал мне великие доказательства того, что тебе все ведомо, но прошу тебя, скажи мне, как ты все это узнал?»

И грек ответил: «Хорошо, мессер, я скажу вам это. То, что конь вскормлен ослиным молоком, я догадался сам, ибо видел, что уши у него отвислые, и это не свойственно коню. О черве в камне я узнал потому, что камни обычно бывают холодными, а этот был теплым. Теплота же, ему по природе несвойственная, может исходить только от живого существа, в нем заключенного».

«Ну, а как ты узнал, что я — сын пекаря?»

Грек ответил: «Мессер, когда я сказал вам о коне столь удивительную вещь, вы приказали давать мне по полхлеба в день; затем, когда сказал вам про камень, — по целому хлебу. Тогда я понял, чей вы сын и, ведь будь вы царским сыном, вы пожаловали бы мне по меньшей мере прекрасный город. Вам же показалось достаточным наградить меня хлебом, как это сделал бы ваш отец».

Тогда царь устыдился своей скупости и выпустил грека из темницы, щедро его одарив.

Лучшими представителями средневекового собачьего царства были грейхаунды, или, как их называли, «беговые гончие». Однако, несмотря на такое название, в охоте им помогала не скорость, а чуткий нюх. К грейхаундам было принято относить все породы, родственные борзым: от ирландского волкодава до крохотной итальянской левретки, происхождение которой до сих пор вызывает вопросы у специалистов по собачьей генеалогии. Любимец знати, грейхаунд нередко был героем средневековых собачьих историй.

По описанию 14 века, грейхаунд воспитан и не слишком порывист, «не перечит хозяину и делает все, что приказано, хорош, добр и чистоплотен, радостен и игрив, доброжелателен к людям и другим диким тварям». Таким был эталон питомца уважаемого лорда, его изображение часто помещали на надгробие хозяина, у его ног. У жены рыцаря обычно были декоративные собачки. Их тоже, по одной или вместе, изображали на надгробии хозяйки, в ошейниках и с колокольчиками.

Достоверно известно, что герцог Беррийский лично ездил посмотреть на пса, который отказывался покидать могилу своего хозяина. Восхитившись увиденным, он дал соседу [умершего] денег, чтобы тот кормил верное создание всю оставшуюся жизнь. В те времена было довольно распространено бешенство, но оно считалось одной из тех болезней, которые поражают лишь плоть, так что собачью натуру не винили — тем более, уже тогда от укуса бешеной собаки можно было излечить множеством средств: от козлиной печени до купания в море.
#животные

Первые владения ордена Храма в Португалии и Испании

Я также отдаю и уступаю этому воинству, с одобрения и согласия моего сына Раймунда, и с подтверждением моих баронов, в руки означенного Гуго укрепленный замок, называемый Грайана, расположенный в моей марке на границе с сарацинами, вместе с рыцарями, которые держат для меня этот замок, и с людьми, которые там живут…

Эта хартия графа Барселоны Раймунда Беренгария III датируется 14 июля 1130 г.; в ней он одновременно объявляет о своем намерениивступить в орден Храма, и именно в доме тамплиеров в Барселоне он умирает год спустя. Этот важный дар, который орден Храма получил не сразу, повлек за собой другие пожертвования: в период между 1128 и 1136 гг. их насчитывается тридцать шесть в Испании и шесть в Португалии.

Но, главным образом, следует остановиться на поразительном завещании короля Арагона и Наварры Альфонса I Воителя. В 1131 г. в Байонне он письменно изложил свою последнюю волю, завещал свои королевства трем международным орденам Святой земли: ордену Храма, Св. Иоанна Иерусалимского и Храму Гроба Господня. Король снова подтвердил свое пожертвование через три года, незадолго до смерти. У Альфонса I не было наследников, это правда. Но это пожертвование представляется непостижимым. Историки всегда затруднялись дать ему внятное объяснение. В этом завещании иногда видели доказательство необычайной популярности этих орденов, рожденных в крестовых походах, или же стремление короля отдать в надежные руки дело освобождения Испании от мусульман, заставив участвовать в нем ордены Палестины, независимо от их желания. Но чаще в этом странном поступке видели доказательство полного отсутствия политического чутья у Альфонса I, если только он не выказывал явного пристрастия к утопическим проектам. И историкам оставалось только восхвалять мудрость орденов, отказавшихся от этого дара.

В средние века оказалось, что французам, от простого крестьянина до короля, не у кого брать в долг. Ростовщичество не поощрялось, а порой и запрещалось. Евреев, дававших деньги в рост, власти королевства то изгоняли, то возвращали, предварительно отобрав большую часть состояния. И ломбардцы пришлись очень кстати.

Возненавидели их не за влияние на королей и герцогов. Ломбардцы ставили свои меняльные столики в провинции, в маленьких деревушках от юга до севера и одалживали под проценты небольшие суммы всем подряд. За короткое время сеть «микрокредитования» охватила всё королевство, и итальянцы добились такого финансового влияния, которое не снилось ни евреям, ни купцам из других частей Европы.

В Париже они поселились на правом берегу Сены, в торговом квартале к западу от Марэ. Тут ломбардцы продавали свои товары, здесь же находился и главный финансовый центр Парижа. С этой улицы, получившей чуть позже, в 1322 году, название улицы Ломбардцев, и начинаются приключения семейства Толомеи у Дрюона.