Раскол церкви: католичество и православие
Ч.2

В Европе XI век характеризуется резким ростом влияния папского Рима на политические дела. После позорного периода «порнократии» X века, когда папский престол оказался игрушкой в руках итальянских региональных кланов, в ходе усилий клюнийских реформаторов и поддерживавших их германских королей, с 962 года регулярно становившихся по совместительству и римскими императорами, авторитет апостольского престола удалось значительно поднять. Это было достигнуто путем ужесточения дисциплины клира, продуманной кадровой политики и усиления централизации церковного управления. Новый этап реформ, призванных окончательно искоренить главные пороки западного духовенства — коррупцию (симонию) и разврат, — будет начат в понтификат Григория VII и приведет к острому конфликту между императорами и папами. Пока же в первой половине века императоры из Франконской династии выступают в качестве главных покровителей и союзников усиливающегося папства. Более того, они начинают проводить на папский престол своих соплеменников и родичей, тесня доминировавших прежде итальянцев. Так, в 996 году в Риме появился первый папа-немец — двадцатишестилетний Бруно Каринтийский, племянник императора Оттона III. А в 1046 году папой под именем Климента II становится канцлер императора Генриха III. Немцем был и папа Лев IX, при котором разыгралась драма «великой схизмы» 1054 года. Появление немцев на Святом престоле сопровождалось двумя важными последствиями: падением интеллектуального уровня и укоренением в Италии франкских церковных обрядов.

Сложная ситуация сложилась в Южной Италии и Сицилии. Эти области с IX века были ареной борьбы арабов и византийцев, в которой активно участвовали местные лангобардские династы и франкские правители. В 1042 году здесь появляются авантюристы-наемники из Нормандии, которые вскоре захватывают власть в византийских Апулии и Калабрии и постепенно прибирают к рукам весь юг Апеннинского полуострова. Папы поначалу пытаются бороться с этими полубандитами, прибегая к союзу с Византией, но терпят поражение и в конце концов заключают с ними сделку: придают им легитимность в обмен на военную поддержку. В 1059 году предводитель итальянских нормандцев Роберт Гвискар получает от папы Николая II титул князя Апулии и Калабрии, захваченных у Византии, и будущего герцога Сицилии, которую он обязуется отвоевать у арабов. Вскоре нормандские правители Южной Италии станут главной опорой пап как против Византии, так и против римско-германских императоров. В Византии после смерти последнего императора из авторитетной Македонской династии, Константина VIII, начался затяжной династический кризис. На первом этапе легитимность новых правителей опиралась на браки с дочерями Константина — Зоей и Феодорой. После кончины последней в 1056 году развернулась острая фаза борьбы за престол между крупнейшими фамилиями гражданской и военной знати — это Комнины, Дуки, Диогены, Вотаниаты, Вриеннии. Победителем из этой драматичной борьбы в 1081 году вышел Алексей I Комнин, женатый на Ирине, представительнице рода Дук.

К этому времени империя, разъедаемая внутренним конфликтом, потерпела ряд поражений на всех фронтах, самым страшным из которых был разгром в 1071 году огромной армии Романа IV Диогена при Манцикерте в Армении от тюрков-сельджуков. Император попал в плен, но был отпущен, что привело к началу гражданской войны и фактическому распаду властных структур Византии в Малой Азии. Когда к власти пришел Алексей Комнин, от некогда великой империи оставались лишь Константинополь и разрозненные остатки. В Малой Азии безраздельно хозяйничали тюрки, с запада наседали сицилийские нормандцы, а на Балканах бушевали печенеги и половцы. То, что империя вообще выжила, стало крупной заслугой ловкого Алексея.

В поисках союзников он, в частности, обращался на Запад, и итогом этих обращений стали знаменитые крестовые походы. Любопытная деталь: когда в 1089 году император поручил разобраться в причинах разрыва с Римом, выяснить их не удалось, и папе было направлено приглашение восстановить церковное общение; ответа на него не было.

Раскол церкви: католичество и православие
Ч.3

Культурные различия латинского Запада и греческого Востока были впечатляющи. После крушения античного мира в V веке Запад прошел через темные века, которые характеризовались почти полным упадком цивилизации. Правда, к XI веку Европа уже пришла в себя: повсеместно, особенно в торговых городах Италии и Франции, заметен рост богатства и культуры. Бурно растут города. Византия тоже не избежала эпохи упадка: особенно тяжело империя перенесла арабские завоевания. С VII века империя живет в режиме перманентной войны, обычно на нескольких фронтах. Государство сильно милитаризовано, у власти стоят в основном военные. Но с IX века начинается довольно бурный «македонский ренессанс»: возрождается образование, наука, искусство. В XI веке Византия — общество с высоким уровнем грамотности, при дворе немало интеллектуалов, даже монахи бравируют знанием тонкостей античной философии, поэзии, риторики.

Различия между церквями Запада и Востока были всегда, но в прежние времена они не заходили далее несущественных особенностей. Более того, в Античности и раннем Средневековье в каждом регионе была своя церковная традиция, свои праздники, песнопения и облачения — чего стоит одна Ирландия. И только обрядовая унификация, протекавшая на Западе вокруг Рима, а на Востоке — вокруг Константинополя, привела к резкой поляризации латинской и греческой традиции. Впервые вопрос ребром поставили болгары: решив принять крещение в середине IX века, они обнаружили, что христиане Востока и Запада имеют очень разные церковные обычаи, и со свойственной варварам простотой потребовали пояснить, какие из них «правильные». Уже тогда Рим и Константинополь были на грани раскола, но дело удалось уладить.

Часть западных христиан, в основном жители Франкской империи, читали главный вероучительный текст — Символ веры — с добавкой, касающейся исхождения Святого Духа. Если в классическом варианте, принятом на II Вселенском соборе, стояло: «И в Духа Святаго, иже Отца исходящаго», то у них было: «И в Духа Святаго, иже Отца и Сына (Filioque) исходящаго». Когда и почему появилось это Filioque, неясно до сих пор. Но если в IX веке его не признавали даже в Риме, то в XI веке оно, очевидно, через пап-германцев проникло в официальный папский церемониал. А это уже серьезно, ведь речь идет о догматическом новшестве, об искажении Символа веры, изменение которого строжайше запрещено.

Другим важным отличием, известным уже в IX веке и ставшим особенно заметным в XI веке, стало безбрачие духовенства. Если на Востоке безбрачие требовалось только от епископов, то на Западе издавна считался неприличным брак любого клирика. В XI веке в ходе борьбы за чистоту рядов духовенства этот вопрос встал на Западе особенно остро: все женатые священники — а таких оказалось немало — были объявлены еретиками-николаитами, и к концу века таковых уже не осталось. Византийцы крайне скептически относились к подобной норме.

Наконец, в XI веке выяснилось еще одно существенное различие в обрядах Востока и Запада: если греки использовали для причастия обычный, заквашенный хлеб, то латиняне употребляли хлеб без закваски — опресноки. Это различие всплыло достаточно случайно: в ходе борьбы с антихалкидонитами-армянами, также причащающимися пресным хлебом, в Константинополе были запрещены литургии с использованием опресноков, в том числе в латинских кварталах, где служили «по-западному». В армянском обычае византийские богословы видели монофизитское умаление человеческой природы Христа в противовес халкидонскому догмату о двух полноценных природах Богочеловека: человеческой и божественной. Теперь нам ясно, что традиция использования опресноков не имеет догматического наполнения и является очень древней, но тогда латиняне попали под одну гребенку с армянами, хотя и не имели к ним никакого отношения.

Были и другие мелкие различия, которые старательно фиксировались греками в так называемых списках латинских вин: бритье бород священниками (греки носили бороды), использование «звериных» имен, сидение и разговоры во время литургии.

Богатство востока и запада в XI веке

Константинополь — огромный мегаполис с населением около 100 тысяч человек. Экономика процветает. Территория империи неуклонно растет и к концу правления Константина X Дуки (1067) простирается от Венгрии и Дуная до Сирии и Месопотамии. Как вскоре окажется, это величие было хрупким. Но схизма 1054 года разворачивалась на фоне впечатляющего расцвета Византийской империи. О ее богатствах ходили легенды. Когда Ярослав Мудрый, вмешавшись в политическую борьбу в империи, послал на Константинополь русский флот во главе с Владимиром, своим старшим сыном (1043), русские потребовали у греков баснословную дань в 400 000 номисм — 1,64 тонны золота. Одна только походная казна Романа Диогена содержала, по уверениям восточных авторов, 1 миллион монет (4 тонны золота). А общие доходы империи оцениваются исследователями цифрами в 15–20 миллионов (около 70 тонн золота).

А что же в Западной Европе? Для примера: в Англии все совокупные земельные владения в стране в 1086 году были оценены в 73 000 фунтов (менее 2 тонн в пересчете на золото). Во Франции даже спустя столетие королевские доходы едва превышали 200 000 ливров (1,28 тонны золота). Что уж говорить про более мелкие и бедные страны.

Русь в XI веке выделялась богатством: торговые пути между Европой и Востоком еще функционировали, и княжеская казна была полна. Когда в 1075 году посольство Святослава Ярославича прибыло в Майнц к императору Генриху IV (женатому, кстати, на русской княжне), хронист Ламберт Герсфельдский записал: «Никто не помнил, чтобы такое несметное богатство когда-либо разом привозилось в Германское королевство».

Почему в средние века почти никто не женился? Эпоха, когда брак был недосягаемой роскошью

Европейский институт брака, который часто называют оплотом традиции, не относится к столь далеким и прочным образцам, как полагают некоторые. На протяжении большей части Средневековья брак сильно отличался от сегодняшнего. Подавляющее большинство европейцев вообще не вступали в брак. По крайней мере, не в том виде, который мы знаем сегодня.

С точки зрения религии брак – это таинство. С точки зрения государства, в свою очередь, это санкционированные и официально подтвержденные отношений, связанные с конкретными правами и обязанностями. Ни одно из этих современных объяснений неприменимо к реалиям раннего Средневековья. Латинская часть Европы унаследовала понимание института брака от Западной Римской империи. В Римской империи свадьба была, как объясняет историк Рут Каррас, «частным делом». Это был договор между семьями, для заключения которого не требовалось ни чиновника, ни священника.

Официальные браки имели политическое и финансовое значение. Хоть власти и не регулировали их, они имели и юридические последствия: прежде всего, определяли законность происхождения. Только потомки такого союза считались государством наследниками имущества. Однако, если кто-то не имел богатства или политического влияния, жениться не было необходимости.

В раннем средневековье еще было нормой заключать браки без участия или посредничества священника. Хотя духовенство рекомендовало пригласить на венчание священника и попросить его благословения, долгое время в этом не было необходимости. Лишь после 800 г. иерархия стала утверждать, что для женитьбы необходим священник. Однако прошло несколько сотен лет, прежде чем этот постулат получил действительно широкое признание. Раннесредневековая Церковь не считала брак единственной, обязательной или даже основной формой союза, в который могли вступить верующие. В целом епископы последовательно поддерживали римский подход, согласно которому свадьба была проявлением высокого социального статуса и привилегии богатых людей. Еще во времена Карла Великого на синодах горячо обсуждалось, могут ли вообще рабы и крестьяне, живущие в крепостном праве, вступать в брак; осуществимо ли это с точки зрения закона и веры. Многие высокие сановники Церкви ответили отрицательно. Существовало также стойкое убеждение, ясно выраженное в середине V века папой Львом I, что брак может быть заключен только между людьми «равными», то есть принадлежащими к одному социальному классу.
Неравные отношения считались сожительством. Так обычно называли все отношения, которые не носили вполне официального характера и не поднимались до уровня брака.

Граница между браком и сожительством оставалась неясной и изменчивой на протяжении веков. Как комментируют эту тему исследователи, церковные синоды до 1000 года крайне мало внимания уделяли теме того, что делает брак браком, доказывающим его истинность и полноту.  значение придавалось передаче приданого или вообще тому, что при заключении брака какое-то имущество переходило из рук в руки между мужем и семьей невесты. Наконец, иногда упоминался обмен обручальными кольцами. О таком ритуале упоминается, например, в письме папы Николая I середины 9 века. Однако это был всего лишь обычай, и даже Святейший Отец не считал его формальным требованием. Чем ниже ранг супругов и чем менее официальный их союз, заключенный без громких объявлений и без свидетеля священника, тем скорее он рассматривался Церковью как сожительство. Однако очень сложно сказать, как воспринимали подобные отношения сами люди раннего Средневековья.

Раннесредневековая церковь допускала сожительство и считала его естественным; сам факт проживания в таких отношениях не считался грехом. Кроме того, мужчины, имеющие более одной партнерши, не вызывали такого большого возмещения, как можно было бы ожидать, зная более позднее учение Церкви. Как объясняет историк Марта Хауэлл, этот институт неизменно служил прежде всего для защиты прав собственности и наследования, «поэтому доступ к нему имели только люди, обладающие материальными ценностями».

Польская церковь появилась в конце X века и черпала примеры для подражания, культурные модели и кадры у своих западных соседей, в первую очередь Германии. Сам по себе этот факт еще не являлся основанием для беспокойства или противоречий. Однако в XIII веке достигшая Польшу новая волна сельской и городской немецкой колонизации изменила ситуацию с пополнением церковных кадров. Теперь население внутри исторических границ Польши четко делилось на две языковые и культурные группы, следствием чего стало соперничество из-за влияния на кадровую политику церкви. Особенно яркой и показательной фигурой в этой борьбе был архиепископ Гнезно Якуб I, занимавший это кресло в 1283–1314 годах. Его правление пришлось на то время, когда одни районы подведомственной ему территории, в частности Силезия, переживали стремительную германизацию, другие, например, Данциг, оказались захвачены немцами, а весь регион в целом претерпевал массированную немецкую колонизацию и усиление немецкого влияния в сфере культуры.

В этих условиях Свинка занял позицию активного национализма. «Он был таким ярым врагом немцев, — отмечает хронист того времени Петр Циттауский,

«что называл их не иначе как “собачьими головами”. Однажды, когда Иоганн, епископ Бриксенский, в присутствии короля произнес в храме красноречивую молитву по-латыни, архиепископ обратился к королю со словами: “Прекрасный был бы проповедник, если б не был собачьей головой и немцем”».

Такая же позиция, но выраженная в более корректной форме, прослеживается в местных статутах, изданных Свинкой в 1285 году. Отчасти они были вызваны к жизни неприкрытым желанием «защитить и укрепить позиции польского языка» (ad conservacionem et promocionem lingwe Polonice). Священникам надлежало в воскресной службе на польском языке читать Символ веры, «Отче наш» и «Аве Мария». Исповедь также должна была проходить на родном языке. Учителей можно было принять на работу только при условии, «что они владеют польским языком и могут читать с детьми авторов на польском языке». Заключительное положение более общего плана предусматривало, что «никто не может быть допущен к сану и исцелять души, если не является уроженцем этой земли и не владеет ее языком».

Эта бескомпромиссная позиция, которую в 1326 году подтвердил на провинциальном синоде и преемник Свинки, давала польскому языку статус единственного языка церкви и школы. Кандидаты в священники или учителя были обязаны сдать языковой экзамен.

Межнациональные трения отчетливо проявились и в разногласиях между архиепископом Швинкой и епископом Иоанном Краковским, приведших в 1308 году к смещению последнего. Среди выдвинутых против него обвинений (в частности, и от имени его собственных прихожан), значились «попытки выслать за пределы Кракова господина Владислава, герцога Краковского и полноправного наследника, стремление изгнать польский народ и отдать их ремесленные мастерские и имущество чужеземцам». Ему даже предписывалась такая клятва: «Если мне не удастся завершить начатое дело и изгнать с этой земли польский народ, то я скорее умру, чем останусь жить!» Во время дознания показаниями по меньшей мере десяти свидетелей было подтверждено обвинение его в отказе назначать поляков на какие бы то ни было церковные должности в Кракове: «он не выдвигает поляков, а все больше иностранцев и немцев»; «он не выдвигает достойных поляков, утверждая, что они не годятся для сана»; «он не выдвигает поляков, уроженцев этой земли, а только иностранцев — немцев».

В решениях синода 1285 года, как и в тексте клятвы посвящения епископа Краковского и в последующем его отстранении, усматриваются черты политической кампании с целью остановить германизацию польской церкви.

В Польше и Богемии иммигранты из Германии селились в тех областях, где у власти, по крайней мере вплоть до XIV века, стояли представители местных западнославянских династий.

Смерть Гипатии

К началу V века язычники оказались в явном меньшинстве и часто становились жертвами жестоких преследований. Самый ужасный случай произошел в Александрии в 415 году. Одним из преподавателей на кафедре философии в Александрийской школе была женщина, Гипатия. Среди ее учеников значились передовые интеллектуалы того времени, как христиане, так и язычники. Сама Гипатия не обратилась в христианство. Это, а также ее нежелание быть на вторых ролях, что считалось более подобающим женщине, вызвало неприязнь к ней некоторых представителей Александрийской церкви. Однажды, когда она ехала по улицам города, группа христиан напала на нее: Гипатию стащили с носилок, отволокли в церковь, раздели донага и избили до смерти на алтаре. Население Александрии, ужаснулось произошедшему, но это случай дает представление о том, как проходил процесс христианизации, и объясняет горькие интонации в рассказе Зосимы и его жалобы на то, что просвещенные и добродетельные философы подвергались гонениям за свою веру.

В XIV веке местные королевские династии в Богемии, Польше и Венгрии вымерли. Пржемысловичи, Пясты и Арпады, то есть династии, которые в X и XI веках принесли своим народам христианство и тем обеспечили себе политическое выживание, в конце концов выродились. Последний представитель рода Арпадов, Андрей II, умер в 1301 году, последний Пржемыслович, Венцеслав III, — в 1306, а Пясты, сумев в 1320 году возродить единое Польское королевство, в 1370 остались без наследника престола по мужской линии. В результате короны Восточной Европы оказались доступны претендентам как из самого региона, так и из-за его пределов. На протяжении Позднего Средневековья Богемия и Венгрия управлялись последовательно французскими династиями, германскими, а затем местными аристократами, прежде чем перешли под власть Габсбургов.

Польша пережила два более кратких по времени, но аналогичных по сути смутных периода в XIV веке, сначала — накануне возрождения королевства в 1320 году, а затем — между 1370 и 1386 годами, когда языческая литовская династия Ягеллонов (в лице великого князя Ягайло) приняла христианство и одновременно польскую корону.

Появление правителей-иностранцев было удачным моментом для местной знати заявить о своих условиях. Когда граф Люксембургский Иоганн в 1310 году стал королем Богемии, ему пришлось дать обещание не назначать на высокие государственные посты лиц «иностранного происхождения» (alienigena). Теоретически даже приобретение недвижимости было им заказано. Однако король, судя по всему, допускал отступления от буквы, ибо уже через несколько лет, как явствует из источников, «в его окружении было множество графов и дворян из Германии, которые выдвинулись благодаря не столько своему положению, сколько государственной мудрости, без их совета практически не вершилось никакое дело в его королевстве, и он жаловал им королевские земли и высокие посты». В 1315 году чешские бароны сетовали: «У всех народов вызывает недовольство, когда иммигранты из чужой стороны так обогащаются и важничают». Иоганну пришлось отослать своих немцев. Спустя несколько лет королю-иностранцу по-прежнему приходилось клясться, что он «не поставит иноземца командовать ни одной королевской крепостью либо замком, будь то в официальной должности или как-либо еще, как и не сделает никого из чужеземцев бургграфом, а будет назначать одних чехов».

Иногда этнические противоречия проистекали не из-за иностранного происхождения короля или королевы, а в силу того, что король, принадлежащий к коренной национальности, начинал привечать иноземцев и поощрять создание целого слоя иностранных воинов, номенклатуры и придворных. Примеров тому множество в истории польской династии Пястов, хотя были случаи, когда эти правители-космополиты наталкивались на опасную оппозицию со стороны националистически настроенных местных кругов. Тем не менее, согласно одному источнику, Болеслав II Силезский (1242–1278), довольно слабо владея немецким, «стал предпринимать крутые действия против поляков, самым безобразным образом отдавал предпочтение немцам и во множестве раздаривал им поместья. На этом основании поляки перестали признавать его своим королем и низвергли».

Автор приведенной цитаты объясняет последующее пленение королем епископа Вроцлавского его «одержимостью дьяволом и давлением немцев, под чью диктовку он действовал». Неприятие космополитизма проявила и коренная польская знать в области Куявия, когда отказала в доверии своему герцогу на том основании, что он слишком благоволил к Тевтонским рыцарям. Познанский летописец жаловался, что молодые силезские герцоги, пришедшие к власти в 1309 году, «окружены немцами, которые навязывают им свои советы, так что они могут делать только то, что на руку немцам».

В Восточной Европе немецкий язык был преимущественно языком городов и правящих дворов. Список новых бюргеров, допущенных жить в старую Прагу в XIV веке, показывает, что от 63 до 80 процентов тех, чью национальную принадлежность можно установить по именам и фамилиям, были немцы. Эта статистика еще более убедительна, если рассматривать состав городского совета.

Француженка по происхождению, королева Богемии Бланш, стремясь достичь большего взаимопонимания со своими подданными, стала учить не чешский, а немецкий язык, «ибо почти во всех городах королевства и повсюду в присутствии короля немецкий язык употреблялся чаще чешского».

Аналогичная ситуация имела место в Польше. Когда будущий архиепископ Львовский (Лембергский) в середине XV века приехал из сельской местности в Краков, «он обнаружил, что все общественные и частные дела вершатся на немецком языке», что побудило его впоследствии отправиться в Германию для совершенствования в языке. По мере продвижения на восток, в те районы, где немецкие сельские поселения становились реже, города все больше напоминали острова немецкой культуры среди морей культуры славянской, прибалтийской, эстонской или мадьярской.

Так же четко могли быть охарактеризованы с точки зрения языка и города Британских островов. Здесь значительно чаще, чем в окрестных селах, звучала французская речь. После нормандского завоевания французские переселенцы закрепились во многих городах Британии — Книга Страшного суда, в частности, упоминает о сорока трех бюргерах-французах в Шрусбери, — и процесс развития культуры в последующие столетия шел по пути дальнейшей галлизации. В начале XIV века горожане в пять раз чаще владели французским по сравнению с сельскими жителями

Существенную роль в жизни средневекового европейца играло христианство как идеология, комплекс верований и, конечно, как религия, то есть система ритуалов. Оно пронизывало все аспекты быта людей от момента рождения до загробного существования, причем это в равной степени касалось как крестьян, так и знати.

В период правления Карла I в сознании людей, прежде всего в кругах элит, все более отчетливо формировалось представление о том, что Каролингская империя — последнее земное царство, а люди, которые живут на этом пространстве и подчиняются этому государю, — немногие избранные, имеющие шансы спастись от скорого конца света и Страшного суда.

Фактически это означало, что общество, прежде всего его верхушка, жило в постоянном ощущении скорого конца, в ожидании апокалипсиса. Разумеется, люди не знали наверняка, когда это произойдет, но, опираясь на сочинения отцов церкви, предсказавших последний век перед Страшным судом, они предполагали, что подходят вплотную к этому моменту. Это предчувствие выражалось в культуре этих людей: в произведениях искусства, анналистике, которая переживала настоящий расцвет и представляла собой попытку осознать собственное место в истории и совместить привычную архаичную циклическую модель времени, унаследованную от Античности, с представлением о линейном течении времени, характерном для христианства.

Осознание приближения скорого конца света привело Карла I к мысли о том, что нужно подготовить к нему общество, сделать так, чтобы жители его империи, его подданные, которые предстанут перед Господом, спаслись — или, во всяком случае, имели на это больше шансов, чем другие. Одним из ключевых элементов реализации этой программы стало образование. Оно не было самоцелью, но выполняло очень конкретную задачу: обратить как можно больше людей в христианство. Ведь в Каролингской империи на тот момент жили очень разные народы.

У верующих людей была мотивация учиться. Однако организовать процесс обучения было непросто, потому что образования как системы тогда еще не существовало. Карл начал с азов: стал требовать от аббатов и епископов, чтобы они выбирали людей, которые хотят учиться, и наставляли их. Потом начал требовать создавать школы при епископских кафедрах или монастырях, чтобы, окончив такую школу, люди могли бы учить других — правильно, не коверкая не только смысла, но и языка, нести слово Божие в мир.

Культура этой эпохи — культура книги, Библии — великой книги, в которой заключено абсолютно исчерпывающее знание всего сущего. Но это знание зашифровано, а истину надо суметь понять. Но чтобы иметь возможность приобщиться к сакральному знанию, нужно было пройти подготовку, которая начиналась с изучения основ — латинского языка и псалмов, которые заучивали наизусть. В основе каролингской системы образования лежала система семи свободных искусств.

Мирянину для того, чтобы считаться вполне образованным, достаточно было уметь читать по-латыни. Некоторые умели писать — возможно, не такие изящные и сложные тексты, как те, что сочиняли люди церкви, но тем не менее это было важное умение. Кстати, служителям церкви далеко не всем требовалось серьезное образование — например, низовому клиру или обычным монахам достаточно было знать азы: выучить наизусть Псалтырь, уметь правильно отслужить литургию и так далее. Вместе с тем в Каролингскую эпоху жили и по-настоящему эрудированные люди, прочитавшие и написавшие много текстов и положившие жизнь на то, чтобы понять смысл Священного Писания. Они составляли бесконечные комментарии к отдельным книгам Библии и оставили после себя огромное литературное наследие.

Сам же Карл Великий, по свидетельствам его главного биографа Эйнхарда, автора одного из самых известных исторических трудов той эпохи — биографии «Жизнь Карла Великого», понимал латынь на слух, мог читать, но не умел писать по-латински, несмотря на многочисленные попытки этому научиться. Дети Карла, например Людовик I Благочестивый, уже были на порядок лучше образованы. А его внук, Карл Лысый, был одним из самых эрудированных государей своей эпохи, владел прекрасной библиотекой и покровительствовал наукам.

Фигура короля Владислава Локетка с надгробия

В ходе династийных маневров начала XIV века, которые привели к возрождению королевства Польского под властью Владислава Локетка, немецкие бюргеры Кракова допустили серьезный просчет. Они сначала поддержали не Локетка, а люксембургского претендента, затем силезского, в результате лишились союзников и навлекли на себя жестокие репрессии, принявшие форму преследований по национальному признаку.

Крайне недружественно настроенная летопись под названием Annates capituli Cracoviensis описывает, как «в год от рождества Господа нашего Христа 1312-й, бюргеры города Кракова, объятые безумной германской яростью, будучи приспешника ми мошенников, тайных и замаскированных врагов мира, предложили принести клятву верности, точно так, как Иуда поцеловал Иисуса, но потом забыли о страхе перед Господом и оказали открытое неповиновение Владиславу, герцогу Кракова и Сандомира и правителю всего королевства Польского».

Восстановив контроль над городом, Владислав повелел некоторых горожан протащить по улицам, привязав к лошадям, после чего они были повешены за городской чертой и провисели так, «пока не сгнили сухожилия и не истлели кости». В летописи Krasiński Annals добавляется такая деталь: «всякий, кто не мог произнести слов soczewic (“чечевица”), kolo (“колесо”), miele (“жернов”) и mlyn (“мельница”), был предан казни».

Применение такого критерия придает событиям несомненный этнолингвистический характер. Языковой шовинизм проявился и в другом нововведении того же года. С 18 ноября 1312 года официальные бумаги города Кракова стали писаться по-латыни, тогда как прежде они составлялись на немецком языке. «Отсюда начинаются акты города Кракова и документы о передаче собственности, записанные на латинском языке», — гласит относящийся к этому моменту текст. Исключение немецкого языка из официальной документации служит продолжением антинемецкого погрома того года. В то же время факт замены его не польским, а латынью говорит о еще недостаточной развитости письменного польского языка.

На протяжении ста лет после краковского восстания 1311–1312 годов город постепенно полонизировался. По всей вероятности, сам Владислав Локетек настоял на том, чтобы полякам было позволено владеть престижными участками земли, прилегающими к рыночной площади, что само по себе причисляло их к рингбюргерам (ринг, Ring — «рынок»), а за период 1390–1470 годов доля в городском населении новых горожан польского происхождения возросла с 25 до 60 процентов. Краков стал скорее польским городом с немецким меньшинством, нежели немецким городом в Польше.

Каши и похлебки: средневековое меню при Каролингах

Для общества эпохи Каролингов еда не являлась источником гастрономического и эстетического удовольствия. Отношение к ней было предельно утилитарным — насытиться. Знать питалась лучше, чем крестьяне, и, казалось бы, у нее были все возможности для гастрономического эстетства, характерного, для роскошных обедов римской знати или пышных банкетов позднего Средневековья. В VIII–X веках ничего подобного не наблюдалось. Разница в питании знати и крестьян выражалась лишь в лучшем качестве продуктов у первых, а еще в большем количестве и более регулярной доступности еды.

Около 75% рациона людей того времени составляли злаки, потребляемые прежде всего в виде каш. Дороже всего была пшеница: ее было гораздо сложнее выращивать, чем другие культуры. Более распространенными были ячмень, полба, овес и рожь. Белый хлеб на столе считался деликатесом и признаком достатка. Основная часть хлеба, который изготавливали франки, была плохого качества и быстро черствела. Тем не менее хлеба пекли сразу много, на неделю или две вперед. Его резали, ломали, крошили в пиво или вино, добавляли туда лук или травы и получали питательную тюрю. Иногда черствый хлеб крошили в мясной бульон. Такой суп, например, описывает один из франкских хронистов Григорий Турский. На юге Германии до сих пор готовят блюдо, очень похожее на такой суп.

Огромную роль в рационе человека эпохи Каролингов играли бобовые. Люди еще ничего не знали о белках, но прекрасно понимали, что дольше будут чувствовать себя сытыми, если пообедают гороховой кашей или чечевичной похлебкой. Молоко использовали, чтобы сделать сливки, сметану, сыры или масло, причем чаще всего отдавали предпочтение именно сырам и маслу, потому что их можно было дольше хранить.

Франки разводили крупный рогатый скот, также особую роль в их рационе играли свиньи. Ели много птицы: курицу и яйца можно было употреблять даже в пост. Варили мясные бульоны, но само мясо, как правило, ели отдельно. Простые люди часто ели консервы: вяленое, соленое, копченое мясо. По свидетельствам той эпохи, сам Карл Великий очень любил жареное на вертеле мясо. Знать имела возможность охотиться, а крестьяне в большей степени занимались собирательством грибов, каштанов, ягод, трав, кореньев, меда. Рыбу ели гораздо реже, чем мясо, но при монастырях и в крупных королевских поместьях существовали искусственные пруды. Кроме того, подданным империи Каролингов «по наследству» от римлян достались плодовые сады, и, судя по всему, в IX веке неплохо разбирались в сортах разных фруктов и в том, как за ними ухаживать. Большую роль в трапезе играли соусы, обычно представлявшие собой бульон, смешанный с мукой и специями.

Калорийность пищи средневекового человека была довольно высокой: можно предположить, что она достигала 6 000 или даже 9 000 калорий в день. При этом рацион был очень несбалансирован: в нем было много углеводов, а еще тяжелой, трудно перевариваемой и очень соленой пищи.

Питание было нерегулярным: времена относительной вседозволенности в еде сменялись длительными периодами общецерковных постов и постов, связанных с местными религиозными праздниками. В итоге около четырех-пяти месяцев в году люди были сильно ограничены в еде и питались в основном овощами, злаками, бобовыми и фруктами, слегка разбавляя этот рацион сыром, яйцами и салом.

О том, как средневековые люди готовили пищу, известно немного. В крестьянских домах, а зачастую и в домах знати, не было печей. Альтернативой были открытые очаги, на которых варили, жарили и тушили. Печи использовали главным образом в монастырях, при епископских дворах и в королевских поместьях, где выпекалось очень много хлеба, в том числе и для раздачи беднякам. В деревнях тоже обычно пекли централизованно, так как содержать и обслуживать печь было очень накладно.

Нет достоверной информации о том, были ли в раннее Средневековье вилки, но ложки, согласно археологическим находкам, у франков имелись. В качестве тарелок они использовали хлеб: от общего блюда отрезали кусок и клали на хлеб, который пропитывался соусом и тоже был пригоден в пищу.

Папа Лев III коронует Карла Великого императором, 25 декабря 800 года.

Лучшие исторические, краеведческие и культурологические каналы на просторах Telegram! — Древность и современность, война и мир, буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться!

Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».

Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!

Изменения образа жизни венгерского государства

10 августа 955 года король Восточно-Франкского королевства Оттон Великий, узнав о набеге венгров на Южную Германию, встретил их на обратном пути на берегу Леха. Сражение было кровавым, венгров разбили и долго преследовали. Жестоко наказанный грабительский набег был последним. Отныне венгры довольствовались пограничной войной на границе с Баварией. Вскоре, следуя каролингской традиции, Оттон реорганизовал охрану границ, создав две марки — пограничные области — одну в Альпах на Муре, вторую на севере на реке Энс, ее вскоре стали называть восточным округом — т. е. Ostarrichi, что впоследствии превратилось в Австрию. В конце X в. марка расширилась до Венского леса, к середине XI — до Лайты и Моравы.

Какой бы ни была блестящей победа при Лехе и какое бы моральное значение она ни имела, одна эта победа, разумеется, не могла окончательно остановить разбои, тем более, что венгры потерпели поражение не на своей территории, а значит, полного разгрома, какой учинил аварам Карл Великий, не было. Уничтожение одного из отрядов, которых и так было уничтожено немало, не могло существенно изменить образ жизни венгерского государства. Однако примерно с 926 года венгры, столь же жестокие, как раньше, появляются все реже и реже. Без всяких битв после 954 года прекратились набеги на Италию. С 960 года набеги на Фракию (юго-восток) превратились в мелкие разбойничьи вылазки. Безусловно, причиной прекращения набегов стал целый комплекс глубинных причин, который наконец дал знать о себе.

Но всегда ли были успешными и добычливыми издавна привычные для венгров дальние набеги на Запад? Честно говоря, можно в этом усомниться. Венгерские орды причиняли большие разрушения, но отягощать себя слишком большой добычей не могли. Рабы, которые, несомненно, следовали бы за ними пешком, замедляли бы их продвижение, и к тому же их было трудно охранять. Источники часто сообщают о беглецах: пленный кюре из реймсского края, которого довели до Берри, однажды ночью сбежал от своих хозяев, долго прятался в болотах и в конце концов, переполненный рассказами о собственных приключениях, добрался до своей деревни. Дорогую утварь венгры могли бы везти с собой на телегах, но на никудышных дорогах того времени среди враждебного окружения обоз представлял собой слишком большую опасность, в этом смысле положение норманнов с их дракарами на прекрасных реках Европы было куда более выгодным. Вдобавок на опустошенных землях лошади не всегда могли найти себе корм; византийские военачальники прекрасно знали, что «большим препятствием для венгров в их войнах было отсутствие пастбищ». По дороге им не раз приходилось вступать в бои, и, даже одержав победу, отряды возвращались покалеченными и поредевшими. Гибли они и от болезней: клирик Флодоард, изо дня в день писавший свою хронику, заканчивает 924 год только что полученным радостным известием: чуть ли не все обидчики Нима погибли от дизентерийной «чумы».

Проходили годы, множились укрепленные города и замки, незащищенных пространств, которые можно было бы грабить, оставалось все меньше и меньше. Где-то около 930 года Европа сладила с норманнским наваждением; у королей и баронов развязались руки, и они могли повернуться лицом к венграм и более последовательно бороться с ними.

Хроники у венгров, как и у многих других народностей, появились только после того, как они приняли христианство и освоили латынь. Но, думается, можно говорить о том, что мало-помалу наряду со скотоводством у них появилось и земледелие, хотя преобразование шло очень медленно, и на протяжении очень долгого периода венгры занимали промежуточное положение, уже не являясь кочевниками-скотоводами, но еще и не став оседлыми земледельцами. В 1147 году епископ из Баварии Оттон Фрейзингенский, отправившись в крестовый поход, спускался вниз по Дунаю и имел возможность наблюдать венгров. Их хижины из тростника, редко из дерева, служили укрытием только в зимний период; «летом и осенью они живут в шатрах».

Средневековые миниатюры изображают господский стол со всеми блюдами сразу: горячие и холодные закуски, дичь, соленья и сладости. Неудивительно предположение, что на подобной трапезе ели всё и сразу. Но если мы говорим о мясных и рыбных блюдах, то крупную дичь ели в первую очередь, а затем — птицу и рыбу. Употребление выпивки завершалось сладкими винами (ликёрами) или особой настойкой с пряностями.
Продолжительность подобного мероприятия варьировалась от пяти до восьми часов. Обед длился около полутора часов, а ужин — два с половиной и более. Вечерняя трапеза затягивалась, ведь гостей ждала развлекательная секция — жонглёры, паломники с рассказами о путешествиях, труверы со стихами и музыкальное сопровождение.

В 14-м веке появляются сочинения, которые могут рассказать намного больше о трапезах монархов и знатных особ. Например, «Виандье» Гийома Тиреля — главного повара французского монарха и герцога Нормандии, или более поздний «Парижский хозяин» 15-го столетия. Эти сочинения наиболее подробно повествуют о всех компонентах классической трапезы элиты.

Двор короля Франции образца 1330 года имел внушительный штат из 75 поваров, 33 виночерпиев и 21 хлебодаров. Огромные кухни, буфеты, дрессуары, вертела и музыканты на помосте — обязательные условия любого застолья средневековой элиты. Бургундские герцоги в 15-м столетии принимали на своих праздничных трапезах по 300 гостей. Гости собирались на два-три дня в поместье хозяина. По данным французских медиевистов, сотрапезники поглощали за три дня гигантский объём пищи и выпивки: 40 свиней, 4 телёнка, 80 цыплят, 10 коз, около 25 головок сыра, 210 пирогов и бисквитов, 1,8 тыс. кондитерских изделий, 450 л вина. Хлеб и вода не в счёт.

Такие излишества породили ряд стереотипов о кухне средневековой знати, но тем не менее именно кулинария высокого сословия во многом оказала влияние на формирование западноевропейской кухни в целом.

🏃 🧠 Кандидат психологических наук, выпускник МГУ и INSEAD, колумнист Psychologies и РБК. Его книгу PricewaterhouseCoopers признали лучшей в России в 2022 г.

А теперь Николай Молчанов ведет потрясающий блог о самых крутых штуках в психологии. Где на пальцах объясняет, как прокачать мозг, отчего мы вечно недовольны собой и почему свидетели стрельбы в Трампа все забыли.

Шанс изменить судьбу, подтверждённый наукой. Подписывайся, пригодится: @marketpsy

Вилки в средние века

Вилка в Средние века практически не использовалась. Церковь считала, что она символизирует трезубец Сатаны, поэтому использовать ее было грешно. Тем не менее сохранились средневековые вилки, сделан­ные из золота и богато украшенные, но ими пользовались только самые знатные люди и лишь для того, чтобы взять еду с общего блюда.

Сохранился рассказ XI века о греческой принцессе, вышедшей замуж за вене­цианского дожа: в византийском мире вилки уже не были редкостью, и прин­цесса имела неосторожность привезти вилку с собой и воспользоваться ею во время обеда. Этим она вызвала необыкновенный гнев мужа и порицание клириков, которые призвали на нее гнев Божий. И действи­тельно, через какое-то время несчастная принцесса заболела и умерла, что только укрепило предубе­ждение против вилок.

Алкоголь в эпоху Каролингов

Средневековые люди относились к алкоголю совсем не так, как мы сейчас. Для них он был частью жизненно необходимого рациона — такой же, как крупы или овощи. По современным меркам пили в эпоху Каролингов много: ежедневно выпивали по 1,5–3 литра вина или пива. Белые вина считались более благородными и были доступны для знати, а крестьяне пили преимущественно красные, тяжелые и питательные, вина.

Молоко считалось слишком ценным, чтобы утолять им жажду: оно шло на производство сыров и масла. Поэтому нишу напитков заняли продукты брожения — вино и пиво.

Иногда виноградный сок или легкую брагу смешивали с горчичными зернами и использовали как соус: в нем было много натурального сахара, и он позволял быстрее насыщаться. Порой молодое вино не выбраживали до конца и в определенный момент кипятили, то есть пастеризовали, останавливая брожение. Получался легкий алкогольный напиток, в котором также оставалось много натурального сахара. А так как сахар — консервант, то такое вино тоже могло храниться дольше, чем обычно.

Судя по всему, большая часть средневековых вин была плохого качества и обладала неважным вкусом. Технологии еще не позволяли делать изысканные напитки, и поэтому их корректировали дополнительными ингредиентами — медом или специями. Мед выступал также в качестве дополнительного консерванта.

Хри­стос перед Пила­том. Фраг­мент крыла алтаря из замка Вур­цах. Худож­ник: Ханс Мюлт­шер (Hans Multscher, 1400 – 1467). Время созда­ния: 1437 г. Масло, дерево пихты. Высота 150 см, ширина 140 см. Бер­лин­ская кар­тин­ная гале­рея, Гер­ма­ния.

Хирургическое лечение геморроя, катаракты и образований в полости носа. Эта рукопись в XIV веке принадлежала цистерцианскому монастырю.