Бенедикт Нурсийский передает свой устав святому Мавру и другим монахам своего ордена. Миниатюра из французского манускрипта. 1129 год

Христианское монашество возникло в египетской и сирийской пустынях. В III веке некоторые верующие, чтобы укрыться от мира с его искушениями и полностью посвятить себя молитве, стали уходить из языческих городов в безлюдные места. Первые монахи, практиковав­шие крайнюю аскезу, жили либо в одиночестве, либо с несколькими учениками. В IV веке один из них, Пахомий из египетского города Фивы, основал первый общежительный (киновийный) монастырь и написал устав, который описывал, как монахам следует жить и молиться.

В том же столетии монастыри начали появляться и на западе римского мира — в Галлии и Италии. После 361 года бывший римский солдат Мартин основал под Пуатье общину отшельников, а после 371 года — монастырь Мармутье под Туром. Около 410 года святой Гонорат Арльский создал на одном из ост­ровков в Каннском заливе Леринское аббатство, а святой Иоанн Кассиан около 415 года — монастырь Сен-Вик­тор в Марселе. Позже благодаря усилиям свя­того Патрика и его последователей своя — очень суровая и аскетичная — традиция монашества появилась в Ирландии.

В отличие от отшельников, монахи общежительных монастырей объеди­нялись под властью аббата и жили по уставу, созданному кем-то из отцов. В восточ­но- и западно­христианском мире существовало множество мона­стырских правил, но самым влиятельным стал устав, составленный около 530 года Бенедиктом Нурсийским для аббатства Монтекассино, которое он основал между Неаполем и Римом.

Бенедикт не требовал от своих монахов радикального аскетизма и постоянного сражения с собственной плотью, как во многих египетских или ирландских монастырях. Его устав был выдержан в духе умеренности и предназначался скорее для «начинаю­щих». Братья должны были беспрекословно подчиняться настоятелю и не покидать стены монастыря (в отличие от ирландских монахов, которые активно странствовали).

Его устав формулировал идеал монастырской жизни и описывал, как ее орга­низовать. В бенедиктинских монастырях время распределялось между бого­служением, уединенной молитвой, душеспасительным чтением и физическим трудом. Однако в разных аббатствах это делали совершенно по-разному, а прин­ципы, сформулированные в уставе, всегда требовалось уточнять и адап­тировать к местным реалиям — образ жизни монахов на юге Италии и на се­вере Англии не мог не отличаться.

Постепенно из радикального выбора для немногих аскетов, готовых к воздер­жа­нию, бедности и послушанию, монашество превратилось в массовый институт, тесно связанный с миром. Даже умеренный идеал все чаще стал забываться, а нравы — разбалтываться. Поэтому история монашества полна призывов к реформе, которая должна была возвратить монахов к первоначаль­ной строгости. В результате таких реформ в бенедиктинской «семье» возни­кали «подсемьи» — конгрегации монастырей, реформированных из одного центра и часто подчиненных «материнскому» аббатству.

Художник разрисовывает античную статую, 1450-1475 г.

В Париже банных заведений было много; в 1292 г. существовало не менее двадцати шести бань, раскиданных по разным кварталам. Они были открыты каждый день, кроме воскресений и праздников. Когда баня была нагрета, об этом объявляли глашатаи; ее работа начиналась утром, но не слишком рано, потому что так велели уставы — ведь тот, кто пошел бы в парильню до рассвета, рисковал впотьмах встретиться с лихими людьми. Клиенты могли довольствоваться парной, могли принять ванну с теплой водой, по желанию их могли побрить или вымыть им голову. Стоимость посещения парной в 1268 г. составляла два денье, ванны с теплой водой — четыре денье; в случае подорожания дров и угля прево города имел право поднять эти цены.

Этот промысел настолько процветал, что банщики организовали свой цех: их мастера избирали троих присяжных, и все они подчинялись уставам, одни из которых включали гигиенические требования, а другие — моральные.

Из гигиенических соображений запрещалось посещать бани больным и прокаженным; особой заботой хранителей ремесла было наблюдение за состоянием труб и хорошим функционированием стоков — в интересах как самих бань, так и соседних домов.

Так как настоящую пехоту, главную надежду средневековых армий, можно обнаружить лишь в бедных регионах вроде Шотландии, Ирландии, Уэльса, Скандинавии и Швейцарии, неудивительно, что было мало случаев, когда пешие войска шли в наступление – в отличие от контрнаступлений в сражениях при Куртре или Баннокберне. В битве при Бувине (1214) атаковала и контратаковала и конница и пехота обеих сторон, причем с переменным успехом.

Сражения при Пуатье и Таншбре (1106) – если мы исключим такие менее крупные сражения, как, скажем, при Кошереле и Оре (1364), – являются примерами сражений, имевших место до XV века, которые происходили между конными армиями и в которых обе стороны спешивали всех или большую часть своих всадников. Следует отметить, что в сражении при Таншбре победила та сторона, которая оставила некоторую часть войск конными против полностью спешившегося противника. А при Пуатье решающая контратака Черного принца (Эдуарда) была осуществлена силами рыцарской конницы.

В ходе чисто конного сражения стрельба спешившихся лучников или арбалетчиков была почти бесполезной. Их было легко уничтожить. С другой стороны, когда бой концентрировался вокруг неподвижной массы пехоты, тогда вопрос о превосходстве в мощи стрельбы становился важным. Здесь тактический принцип тот же самый, который повышает значение артиллерии в позиционной войне. Безусловно, средневековый культ доспехов имел тенденцию к принижению значимости стрельбы из лука, полный комплект доспехов стоил так дорого, что никогда не мог бы стать доступным всем. Более того, доспехи для коня редко были в таком же полном комплекте, как доспехи его седока. Соответственно, в типичных случаях средневековых конных атак на пеших (или спешившихся) копейщиков превосходство в мощи стрельбы обычно имело решающее значение. На самом деле так происходило почти всегда.

За пределами Испании, Венгрии и Востока не пользовались приемом ведения стрельбы верхом на лошади. Но этот прием, игравший такую большую роль на закате Римской империи, не был совершенно неизвестен. На гобелене из Байе есть сюжет, изображающий сцену погони и конного лучника. Вероятно, этот прием не использовали широко, потому что агрессивный боевой дух и традиции рыцарской чести вселяли в бойцов желание немедленно напасть на врага и решить вопрос посредством тяжелых ударов.

Когда стрельбу вели всадники, никогда не бывало так, что это делали одетые в кольчуги кавалеристы, умевшие атаковать, как это было на последнем этапе существования Римской империи. В Средние века конница, обладавшая стрелковой мощью, неизменно была венгерской или турецкой легкой конницей, вооруженной луками, или это были испанские копьеносцы. В любом случае не предполагалось, что они будут точно попадать в цель.

Стратегия в эпоху Средневековья всегда была простой и прямой. Ее первой заботой почти всегда было немедленное проведение сражения, особенно со стороны агрессора, который должен был быстро добиться победы, прежде чем его армия не растает. Если защищающаяся сторона оказывалась явно слабее и хотела растянуть кампанию, то она обычно пряталась за стенами крепостей. Будучи осажденными, ее войска не могли уйти оттуда, разве что к врагу. Обычно защищающаяся сторона сражалась, так как это было делом рыцарской чести защищать своих вассалов от гибели, и та же самая рыцарская честь превращала в сомнительный поступок отказ от сражения на сколько-нибудь равных условиях. С другой стороны, эта простая стратегия часто оказывалась очень правильной, особенно в начале Средних веков. В XIV ве ке необходимость в ней отпала.

Вот и все, что касается общей картины военной обстановки в Средние века.

Солдаты Сицилии и Арагона обмениваются арбалетными выстрелами во время битвы при мысе Орландо, которая произошла в 1299 году во время войны Сицилийской вечерни.

В сражении арагонский и анжуйский галерный флот под командованием Руджеро ди Лауриа разгромил сицилийский галерный флот Конрада д'Ориа. Стремясь завоевать Сицилию король Арагона Хайме II собрал в Неаполе флот из 46 арагонских и 10 анжуйских галер, а также несколько транспортных судов. В свою очередь, король Сицилии Фридрих III вывел в море 40 галер в попытке перехватить направлявшиеся к острову силы вторжения. Подойдя к Сицилии и понимая, что флот противника уже близко, Хайме выгрузил припасы, лошадей и больных на мысе Орландо и пересадил пехотинцев с транспортных судов на боевые галеры.

Первоначально битва велась на расстоянии: обе линии кораблей обменивались обстрелом из арбалетов. Однако один из капитанов Фридриха, стремясь сблизиться с противником, перерезал цепи и двинулся вперед. Другие сицилийские суда последовали его примеру, в результате чего обе линии были сломаны, и все суда вступили в ближний бой. Благодаря подошедшему резерву из шести галер, который атаковал тыл сицилийского флота, арагонцы сумели захватить первый сицилийский корабль. Сицилийцы бежали, когда флагманский корабль с Фридрихом на борту отступил после того, как король упал от жары и изнеможения. Восемнадцать сицилийских судов были захвачены, а их команды по приказу Лаурии были перебиты.

Победа в сражении позволила вторгнуться на Сицилию, но Хайме, позже порвав со своими союзниками-анжуйцами, отвел свои войска в Арагон, а Фридрих смог разгромить анжуйскую армию на суше и обеспечить независимость Сицилии.