Так как настоящую пехоту, главную надежду средневековых армий, можно обнаружить лишь в бедных регионах вроде Шотландии, Ирландии, Уэльса, Скандинавии и Швейцарии, неудивительно, что было мало случаев, когда пешие войска шли в наступление – в отличие от контрнаступлений в сражениях при Куртре или Баннокберне. В битве при Бувине (1214) атаковала и контратаковала и конница и пехота обеих сторон, причем с переменным успехом.

Сражения при Пуатье и Таншбре (1106) – если мы исключим такие менее крупные сражения, как, скажем, при Кошереле и Оре (1364), – являются примерами сражений, имевших место до XV века, которые происходили между конными армиями и в которых обе стороны спешивали всех или большую часть своих всадников. Следует отметить, что в сражении при Таншбре победила та сторона, которая оставила некоторую часть войск конными против полностью спешившегося противника. А при Пуатье решающая контратака Черного принца (Эдуарда) была осуществлена силами рыцарской конницы.

В ходе чисто конного сражения стрельба спешившихся лучников или арбалетчиков была почти бесполезной. Их было легко уничтожить. С другой стороны, когда бой концентрировался вокруг неподвижной массы пехоты, тогда вопрос о превосходстве в мощи стрельбы становился важным. Здесь тактический принцип тот же самый, который повышает значение артиллерии в позиционной войне. Безусловно, средневековый культ доспехов имел тенденцию к принижению значимости стрельбы из лука, полный комплект доспехов стоил так дорого, что никогда не мог бы стать доступным всем. Более того, доспехи для коня редко были в таком же полном комплекте, как доспехи его седока. Соответственно, в типичных случаях средневековых конных атак на пеших (или спешившихся) копейщиков превосходство в мощи стрельбы обычно имело решающее значение. На самом деле так происходило почти всегда.

За пределами Испании, Венгрии и Востока не пользовались приемом ведения стрельбы верхом на лошади. Но этот прием, игравший такую большую роль на закате Римской империи, не был совершенно неизвестен. На гобелене из Байе есть сюжет, изображающий сцену погони и конного лучника. Вероятно, этот прием не использовали широко, потому что агрессивный боевой дух и традиции рыцарской чести вселяли в бойцов желание немедленно напасть на врага и решить вопрос посредством тяжелых ударов.

Когда стрельбу вели всадники, никогда не бывало так, что это делали одетые в кольчуги кавалеристы, умевшие атаковать, как это было на последнем этапе существования Римской империи. В Средние века конница, обладавшая стрелковой мощью, неизменно была венгерской или турецкой легкой конницей, вооруженной луками, или это были испанские копьеносцы. В любом случае не предполагалось, что они будут точно попадать в цель.

Стратегия в эпоху Средневековья всегда была простой и прямой. Ее первой заботой почти всегда было немедленное проведение сражения, особенно со стороны агрессора, который должен был быстро добиться победы, прежде чем его армия не растает. Если защищающаяся сторона оказывалась явно слабее и хотела растянуть кампанию, то она обычно пряталась за стенами крепостей. Будучи осажденными, ее войска не могли уйти оттуда, разве что к врагу. Обычно защищающаяся сторона сражалась, так как это было делом рыцарской чести защищать своих вассалов от гибели, и та же самая рыцарская честь превращала в сомнительный поступок отказ от сражения на сколько-нибудь равных условиях. С другой стороны, эта простая стратегия часто оказывалась очень правильной, особенно в начале Средних веков. В XIV ве ке необходимость в ней отпала.

Вот и все, что касается общей картины военной обстановки в Средние века.

Солдаты Сицилии и Арагона обмениваются арбалетными выстрелами во время битвы при мысе Орландо, которая произошла в 1299 году во время войны Сицилийской вечерни.

В сражении арагонский и анжуйский галерный флот под командованием Руджеро ди Лауриа разгромил сицилийский галерный флот Конрада д'Ориа. Стремясь завоевать Сицилию король Арагона Хайме II собрал в Неаполе флот из 46 арагонских и 10 анжуйских галер, а также несколько транспортных судов. В свою очередь, король Сицилии Фридрих III вывел в море 40 галер в попытке перехватить направлявшиеся к острову силы вторжения. Подойдя к Сицилии и понимая, что флот противника уже близко, Хайме выгрузил припасы, лошадей и больных на мысе Орландо и пересадил пехотинцев с транспортных судов на боевые галеры.

Первоначально битва велась на расстоянии: обе линии кораблей обменивались обстрелом из арбалетов. Однако один из капитанов Фридриха, стремясь сблизиться с противником, перерезал цепи и двинулся вперед. Другие сицилийские суда последовали его примеру, в результате чего обе линии были сломаны, и все суда вступили в ближний бой. Благодаря подошедшему резерву из шести галер, который атаковал тыл сицилийского флота, арагонцы сумели захватить первый сицилийский корабль. Сицилийцы бежали, когда флагманский корабль с Фридрихом на борту отступил после того, как король упал от жары и изнеможения. Восемнадцать сицилийских судов были захвачены, а их команды по приказу Лаурии были перебиты.

Победа в сражении позволила вторгнуться на Сицилию, но Хайме, позже порвав со своими союзниками-анжуйцами, отвел свои войска в Арагон, а Фридрих смог разгромить анжуйскую армию на суше и обеспечить независимость Сицилии.

Средневековые бани глазами современника

Один немецкий поэт XIII в., писавший на латыни, описывает бани Эрфурта, приводя кое-какие детали, заставляющие призадуматься. «Бани этого города, — пишет он, — вам очень понравятся. Если вам нужно вымыться и вы любите удобства, можете смело входить сюда. Вас любезно примут. Хорошенькая девушка сделает вам массаж, с благими намерениями, своей нежной рукой. Опытный цирюльник побреет вас так, что на вашем лице не выступит ни капли пота. Утомившись от бани, вы найдете постель для отдыха. После миловидная женщина с девичьей внешностью, которая не будет вам неприятна, затейливым гребнем приведет вам в порядок волосы. Кто не подарит ей поцелуев, если ему охота и если она не противится? Что касается оплаты, то довольно простого денария, и то ежели вы особенно пожелаете его дать: ведь никто не потребует его от вас, и все предпочли бы умереть, нежели услышать от вас неблагозвучное слово».

Устав цеха Парижских банщиков в 1268 г. предписывал, что двери бань должны быть закрыты не только для больных, но и для всей людей дурного нрава, как мужчин, так и женщин. Одна статья, добавленная к первоначальным статутам чуть позже, указывает, что заведения должны быть предназначены либо только для мужчин, либо только для женщин, по выбору владельца, обосновывая это тем, что слишком часто мужчины приходят в баню вечером и проводят там ночь, а утром туда по неведению попадают женщины, «и происходит еще многое, о чем лучше не говорить». Но было бы ошибкой полагать, что осуждаемые здесь обычаи были свойственны только парижским баням.

В VI веке появился знаменитый Кодекс Юстиниана – императора, фактически поставившего точку в античном праве. Его собственное активное законотворчество затронуло все области права, но главным его достижением в этой сфере стал именно Кодекс и дополнившие его сборники документов.

Юстиниан решил наконец-то полностью унифицировать законодательство и создать единый для всех свод законов. Целая команда юристов пять лет собирала и систематизировала огромное законодательное наследие Рима и Византии, в результате чего появился Свод Юстиниана, состоящий из Институций (учебного пособия для начинающих юристов в четырех томах), Дигеста (50 томов, составленных из трудов классических римских юристов, с интерполяциями кодификаторов) и собственно Кодекса Юстиниана (императорских законов, входивших в кодексы Грегориана, Гермогениана и Феодосия, с исправлениями и дополнениями, плюс законы самого Юстиниана). Потом к ним была добавлена еще четвертая часть – Новеллы (законы, изданные уже после составления кодекса).

Начинание это было тем более амбициозным, если учесть, что в сборник вошли тексты, созданные в эпохи, очень далекие друг от друга как по времени, так и по характеру правовых институтов. Но Юстиниан преследовал чисто практические цели: после создания Свода судьям и юристам было строго приказано использовать только его, все другие юридические тексты потеряли силу. Император даже запретил писать комментарии к своему Кодексу (что, впрочем, никогда не соблюдалось).

Фактически большая часть того, что мы сейчас знаем о римском праве, форме рассуждений и аргументации римских юристов, а также многие античные тексты нам известны только благодаря этому монументальному труду. «И поистине удивительно, – как пишет Антонио Падоа-Скьоппа, – что Свод Юстиниана, этот внушительный памятник римской юридической мудрости, был задуман и выпущен вдали от Рима; не менее удивительно и то, что эта работа начала оказывать влияние на Западе всего шесть столетий спустя, как если бы она была задумана для Европы, которой еще не существовало».

Этот Свод, переведенный на греческий язык и включающий законы, изданные последующими императорами, оставался основой византийского права на протяжении почти тысячи лет, вплоть до падения Константинополя в 1453 году. А в XII веке его «открыли» западноевропейские юристы (благо многое им было уже хорошо знакомо по Кодексу Феодосия), и их настолько восхитили искусство аргументации, мудрость предлагаемых решений и суровая справедливость собранных Юстинианом законов, что Свод стал основой средневекового общего права, сохранившегося практически до конца XVIII века.

В итоге средневековое право стало опираться в основном на римское право классического периода, а средневековые организации, их устав и управление – строиться по образцу позднеантичных. Британский и американский антиковед, профессор истории Питер Браун писал: «Редко какой период европейской истории усеивал будущее таким количеством несменяемых институтов. Кодексы римского права, иерархия католической церкви, идея христианской империи, строительство монастырей – вплоть до восемнадцатого века люди, живущие в столь далеких друг от друга местах, как Шотландия и Эфиопия, Мадрид и Москва, все еще обращались к этому внушительному наследию институционального строительства позднеантичного периода для руководства, как организовать свою жизнь в этом мире».

Купающаяся Вирсавия. Миниатюра Жана Бурдишона из Часослова Людовика XII

Тут изображена библейская история царя Давида, который увидел купающуюся Вирсавию, жену его военачальника Урии Хеттеянина, приказал привести ее к себе и переспал с ней. Проступок Давида состоял не только в прелюбодеянии: после того, как Вирсавия забеременела, Давид вызвал Урию домой в надежде, что он займется сексом с женой, и тогда можно будет сделать вид, как будто ребенок зачат от него. Однако Урия предпочел разбить лагерь за пределами города и отказался идти домой к жене. Тогда Давид повелел, чтобы Урию и его войска отправили в самую опасную битву: Урия был убит, и Давид женился на Вирсавии. Пророк Нафан, советник Давида, порицал его преступление, и в результате ребенок Вирсавии умер. Однако Давид раскаялся и понес наказание, и следующим родился Соломон, ставший впоследствии великим царем.

Эта история была кране популярна среди художников-иллюстраторов Библии, которые любили изображать Давида подглядывающим за купальщицей. Женская сексуальность была тесно связана с купанием. Вся эта история использовалась как пример глубочайшего покаяния и основана была именно на том, что Давид подглядывал за купающейся Вирсавией. Давид считался автором Псалтири, и предполагалось, что часть псалмов была написана именно от раскаяния за свершенный им проступок.

Самое важное, что ни библейский текст, ни средневековые комментарии не подчеркивают грех Вирсавии. Хотя в большинстве случаев женщина подвергалась большему порицанию, нежели мужчина, здесь это не так – возможно, потому, что она подчинялась приказам царя, притом великого царя. Но мы также видим, что Давид, пусть и женат, не совершал преступления по отношению к своим женам. Конечно, он жил в культуре, для которой полигамия была обычным делом, но изначально его отношения с Вирсавией не были скреплены узами брака, а средневековые читатели жили в культуре, где нормой была моногамия. Тем не менее грех Давида заключался в его действиях против Урии – в том, что он взял его жену и навлек на него смерть.

Выскобленные лица палачей Христа. Миниатюра из «Книги образов Мадам Марии». Брабант или Геннегау, ок. 1285 г.

У любого культа и сакрализации есть и оборотная сторона — десакрализация, унижение или уничтожение. Самый яркий пример — это религиозное иконоборчество, нейтрализация образов, которые приравниваются к идолам, а потому объявляются вне закона. Но в Средние века мы встретим немало атак, обращенных и против образов властителей или изображений, олицетворявших чье-то политическое господство.

Если образ не уничтожается целиком, то ему в первую очередь повреждают лицо, а на лице — глаза, уста и нос. Эти элементы обеспечивают узнавание изображенного и воспринимаются как средоточие «жизни» статуи или портрета. В одних культурах существует убеждение, что, нанося увечья и уничтожая образ, ты каким-то (магическим) образом воздействуешь и на прообраз — например, государя, которого он представляет и прославляет. В других — ни о какой магии речь уже не идет. Разбивая бюст вождя или выкалывая ему глаза на портрете, революционер или манифестант не исходит из того, что удар по изображению — это удар по самому вождю. Тем не менее, выпуская эмоции и демонстрируя свою ненависть, он тоже, словно в ходе магического ритуала, выкалывает вождю глаза. Логика, лежащая за разрушением образов, может быть разной, а формы оказываются очень близки, а порой идентичны.

В Англии в 1591 г. по обвинению в государственной измене был казнен эсхатологический проповедник и самозваный мессия Уильям Хэкетт, призывавший к низложению королевы Елизаветы I. Среди его преступлений числилось то, что он каким-то металлическим предметом изуродовал портрет (возможно, гравюру) государыни и особенно метил в область сердца. По его признанию, он хотел тем самым лишить ее силы и власти. Кроме того, он выбил глаза драконам и львам на изображении герба королевы. Мы не знаем точно, зачем, но, вероятно, что тем самым он не только демонстрировал свою ненависть к государыне, но и хотел как-то ей повредить.