но и без того все в порядке.
и так понятно, как в воду гляди:
мы никогда бы не выйграли в прятки,
попытаясь друг-друга найти.

(это хорошо)

старое

кажется будто все изменения сохраненны и безучастно, но все же охраняются чем-то шуршащим на выходе из головы. будто не кипит уже ни жизнь, ни смерть, скорее лишь выкипает, давая веский повод подбежать к плите и потушить огонь. плита, правда, индукционная и никакого огня, конечно же никогда не было и не будет, но нужно же иногда вставлять в описи что-то не мерклое. совсем скоро, мне так кажется, все и вовсе испарится, давая повод заливать новой воды и снова, повторяя цикл.
но сегодня совсем не о тяжести и рутине, не о неизвестности и боязни.
хочется говорить о лёгком, не задумываясь, но при этом вкладывая максимум своего сознания в каждую мысленно поставленную точку. хочется кричать так тихо, как только можно, так, чтобы слышал каждый и от того никто.
постичь дали, изведать нечего новое, ранее не сказанное и сказать об этом самому.
но к сожалению пока что довольствуюсь лишь прогулками по утрам, а потом обратным путем до дома уже днём. или правильнее сказать вечером.

сама обо всем скажу

поход по неопределенно длинной тропинке, где каждая секунда проходит годами, как бы банально то не было. или время совсем не работает. ничего нет, значит и определять совсем нечего, бездумный поиск черной точки на черном фоне, без возможности наклонить монитор. вытаскиваешь его вот, как спросят о чем ты сегодня. вытаскиваешь, но не выходит. не потаено оно, не съедено кем-то, даже выставленно на общее обозрение, мол, – вот оно я, смотрите на меня, если желаете! – вытаскиваешь, не понимая, что другой его уже и назвать успел закарючисто. вытаскиваешь, даже просишь подержать тебя за ноги, чтоб руки дотянулись, пока к мозгу все сильнее и больше притекает кровь. а сил не хватает. разобраться в происходящем тяжелее, чем поднять все недосказанное тобой. видишь в других тот же проблеск, тот же надоедливый черный, узнаешь свою яму.
вспоминаешь название, проходишься мыслями по лезвию чужих, ранишься, заливаясь. а что с тобой тогда было, что за нечто такое, выковаренное из-под земли и закопанное обратно. не видишь. совсем. в упор.

выстрел в грудь, логично окончивший работу мозга. и так ответы не имеют под собой никакой чувственной окраски, какое до них дело?

кризис или здоровый эгоизм?? к утру все вкупе.
расскажешь что нибудь, пока я еще не захватила мир срз

заберите себе

одноразовое зрение не даст тебе разглядеть все, что запомнил, пускай и память у тебя фотографическая. колится знакомыми проспектами что-то в глубине внутреннего, до нелепости. академики слишком долго плясали, потому и впали в летаргию надолго. ни сил у них больше нет, ни чего-то стороннего, все потратили на дипломную.
и город их тоже потратился. стал убежден в непригодности, дороги лопают самые толстые шины, а дома рушатся на людей, что безучастно ходят по сторонам, надеясь именно на этот исход.
все персонажи любимых книг воплощены в реальность более десятилетия назад, но их любить тяжелее, чем памятники основателям, в тысячи слепящих разум раз. они снуют по развалинам, восторгаясь тому, что читали о том, что видят вживую прямо сейчас. сходили на разведку так сказать, понравилось.

только отсутствие правок, только хардкор

итоги подведены, планы как обычно — стоят шатким котлованом, строить не хочу, не умею. бумажная волокита, коей каждый вечер приходится заниматься оставлена не будет, даже сегодня. иначе смысла в прожитом не останется, вопреки написанному днями ранее.
все стихи прочтены, а слова превратились в детские макароны и расплылась по супу с овощами. научилась есть его, а не выливать на себя неаккуратно.

простор, тишина, без резкозти. вернее с ней, конечно, куда без нее, но предугадывать-то уже все научились, оттого и сглажено все считайте. процессы, процедуры, все стало таким терпким и сжимающим, как крапивка в детстве. где-то посреди самой души моей, я так думаю. нет, я уверенна.
кридоры выстелены, обставлены статуями и увешаны картинами, но я хожу по ним искреннее вглядываясь в каждую деталь, а не как раньше - прохожу мимо, в поисках выхода к улице. с каждой из них мир все шире, приятнее. надеюсь, так будет всегда, хотя и не думаю, что смогу все понять как необходимо.
все уходящее остаётся таковым, но я не признаю своей слабости, я ведь не оборачиваюсь.

дорогая, тем временем, пьет глинтвейн и молча причитает на его вкус. я понимаю, хлопаю глазками, доедая дольку мандарина, как прозаично. сказать нечего, не хочу сбивать и сбиваться с хорошей мысли, но к вечеру не успеваю наговориться. шуршит между ребрами желание уехать, зайти в верный вагон неглядя, а потом вернуться в город, посмотреть, что изменилось за мое отсутствие. все как всегда. и меня это только успокаивает. за окнами присвоенная нам зима, скоро пойдем валяться в снегу, радуясь, что так ещё можно. а потом и заживем, и
...

остаёшься рубцами на рёбрах, шее, кистях. везде и сразу - моя прерогатива. не делюсь, не отдаю, принимаю на себя, примеряю. да, ребенок царский ведь, не иначе. вишней расплетаешься, забирая землю из под грушевых корней.
на площади только и слышно, что мое имя. каждый кусочек общества долгом считает высказаться в мою сторону, покричать. отрезаю, трезвею. мыслями внутри этих граждан пою о профнепригодности.
а в итоге оставляю ровно четыре записки по всему городу, в любимых его частях. скрывая в них свое имя, свои значения. чтобы кто-то скучающий нечаянно наткнулся на одну и передал тебе ее, последнюю в твоём собрании. самую-самую первую по порядку.

лирический герой, как обычно, хуесос. так и передавайте ученикам, когда будут сидеть на литературе 17 класса

3/3008

вне интересов, необходимого
погружен только в стать.
не докричаться, милый,
не отобрать.

запределен ты был любовью моей,
а потом отстранён от должности.
не станет нам уже веселей
(до твоей первой оплошности).

напишется повесть сама
и утонет под небом музыка.
я чертовски, бредово права
шелестом, ветром и хрустами.

ничего не было прошено,
все давали и так(?)
как трава кем-то кошена
вскользь, в какой-то там знак

жили были рина и надя. они учились в одной школе. однажды, когда они были в каком-то баре одна из них напилась сильнее другой
— Надя ты хочешь это
— че это, я хочу только ещё виски
рина услышала не то, что сказала надя
через несколько часов они уже были дома
— Надя помнишь ты сказала, что ебнула бы лиззке? Я бы тоже, мы один человек, давай встречаться?
Макарова была в ахуе, она ведь влюблена в свою подругу ещё со дня открытия млечного пути
— не, давай завтра
— ты меня не поняла. я тебя тоже люблю уже хуй знает сколько миллиардов лет, ты меня. давай будем парой?
— ладно, все, да, давай.
через год они захватили мир и убили всех мужчин кроме генадича, уилбра сута и тимура идрисова

шатаюсь

налилось, накопилось, изжато
свет отразился спустя голоса.
выем себе самый огромный кратор,
останусь, все как обычно - сама.
слова о словах, не более,
но молчать - хуже в тысячи раз.
через час рассказаны все истории,
через два размылся матрас.


на самом деле трясусь, холодно

творческий криририри простите

за последнее время

произошла подмена понятий:
я начала говорить "спасибо",
осознала старые вмятины,
хватило буквально мига.

классификация переучена,
как с одной руки на другую.
пособие смято, отдано случаю,
академик ушел, пока все пируют.

че по взгляду, надя?

не хватает разборов, интерпретаций
тысяч несказанных слов, удивились?

дендрарий моих убеждений

шумит из под окна безвечно.
умоляю свысока - наоборот -
в глазах я так же мечусь
как у кольцова раппопорт.
и если слушали, то слушайте еще:
не видеть на себя везде отсылки -
такой же исправимый гнет,
как отправлять себе посылки

падать навзничь - безопасно.
я разрешу, внимание, сама себе
быть поперек открытой голове,
и мазать-мазать-мазать

а он все требовал тепла
в мороз раздевшись до гола

аномалия недооценена