Максимально буквальная иллюстрация названия этого канала в Багдаде, Ирак. Photo credit: Abdullah Dhiaa Al-deen

История из The New York Times про то, как life imitates art, точнее, плохие телесериалы вроде Homeland: 24-летняя итальянка Сильвия Романо, будучи волонтером гуманитарной организации в Африке, была похищена группой, близкой к джихадистам al-Shabaab. Спустя 535 дней Сильвия, к радости соотечественников, вернулась домой.

Но радость была недолгой. Романо вышла из правительственного вертолета, который доставил ее на родину, облачённая в хиджаб. С тех пор ее преследуют оскорбления и угрозы, а на миланской улице, где она живёт, даже выставлен полицейский патруль — чтобы оберегать ее от хейтеров.

Романо была похищена в Кении в 2018 году. Оттуда она была перемещена, в основном, пешком, в Сомали. Ее обращение в ислам было, предположительно, добровольным.

Также предположительно за ее возвращение был выплачен выкуп, хотя правительство этого не подтверждает. Если это так, речь может идти о сумме в 4 млн. евро.

Дебаты вокруг ее освобождения происходят не только в соцсетях, но и в парламенте, где один из политиков назвал Романо «нео-террористкой».

Между тем, проведя 18 месяцев в заключении в Африке, она сейчас не выходит из своей квартиры.

Сделала небольшое интервью о том, как Израиль пытается влиять на умы в Иране. Fun fact: в Израиле существует несколько персоязычных радиостанций, и иранцы их не только слушают, но и (до сих пор!) дозваниваются в эфир.

Сегодня день Иерусалима, как ни парадоксально, празднуют в двух странах — Израиле и Иране (где он называется днем Аль-Кудс). В обоих случаях праздник имеет пропагандистское значение, хотя вектор его направлен, конечно, в противоположные стороны.

В Израиле день Иерусалима посвящен “освобождению” города в ходе Шестидневной войны в 1967 году и его “объединению”. В кавычках — потому что Иерусалим что угодно, но только не един. Восточная часть города с преимущественно палестинским населением запущена: в некоторые районы не доезжают мусороуборочные службы, здесь нет никакой инфраструктуры, а у некоторых улиц даже нет названий. Все это особенно бросается в глаза на контрасте с еврейскими поселениями, включёнными в муниципальные границы — здесь как раз все чисто, нет перебоев с водой и электричеством, дети играют на детских площадках, а не в заброшенных полях. Еврейские поселения находятся порой через дорогу от арабских деревень, но разница разительна. В некоторые районы Восточного Иерусалима больше вкладывают другие государства (в частности, Турция), чем власти Иерусалима. Не знаю, подразумевал ли это президент Реувен Ривлин, когда в своей праздничной речи заявил, что Израилю предстоит “война за качество жизни в Иерусалиме, за сохранение мира и спокойствия на его улицах, за превращение его в процветающий мегаполис”.

В Иране день Аль-Кудс празднуется с 1979 года и обычно сопровождается маршами в разных городах по всей стране и даже за рубежом. Шествия призваны продемонстрировать солидарность с палестинцами — но часто сводятся к привычным выкрикам “Смерть Израилю!” и “Смерть Америке!” и сжиганию неугодных флагов. В этом году аятолла Хаменеи выпустил плакат, с помощью которого призвал к “окончательному решению” палестино-израильского конфликта (правда, имел в виду, вроде как, референдум).

Интересно, что ралли в честь дня Аль-Кудс проходят при поддержке Ирана и в других странах — как арабских, так и западных, с заметной иранской диаспорой. В частности, с 1996 года шествия проходили в Берлине, но в этом году их отменили вслед за запретом на любую деятельность “Хизбаллы”.

Попались на глаза сразу несколько материалов о том, как в фейсбуке отслеживается контент, связанный с насилием/терроризмом. Во-первых, годичной давности, но все равно интересное интервью-подкаст с сотрудницей Facebook, которая разрабатывает стратегию соцсети по этим вопросам и специализируется на регионах Европы, Ближнего Востока и Северной Африки. Она рассказала, что в отслеживании экстремистского контента большую роль, естественно, играет искусственный интеллект, но им одним не обходится. Скажем, если публикация содержит контекст (не просто, условно, фотография боевика с флагом ИГИЛ, а еще и пост к ней) — она направляется на рассмотрение в специальный отдел, сотрудники которого определяют, с какой целью пост был опубликован: восхваление ли это террористов или, например, аналитическая публикация академика или журналиста?

Этим спецподразделениям Facebook, разбросанным по всему миру, приходится иметь дело с разными видами экстремизма: исламизмом, белым национализмом, буддистским экстремизмом и даже с некоторыми группами энвайронменталистов. Рассмотрением отмеченного пользователями как “экстремистский” контента занимаются около 30 тысяч человек.

Эта работа ведется в постоянном сотрудничестве с региональными и местными властями, НКО, академиками, и так далее. Только люди, которые хорошо знакомы со спецификой региона, могут разобраться в нюансах и оттенках экстремизма. Так, в разных регионах то, что можно определить как “язык ненависти”, отличается: одно дело, если вас назовут атеистом в Лондоне, и совсем другое — в Исламабаде.

Кроме того, отдел по отслеживанию экстремизма Facebook сотрудничает с другими социальными сетями, ведь, как правило, люди пользуются несколькими приложениями. Если Фейсбук экстремисты используют для пропаганды своих взглядов, то мессенджеры — для передачи защищённых сообщений, твиттер — для каких-то еще целей. Поэтому ключевые соцсети объединились в организацию под названием Глобальный интернет-форум против терроризма (GIFCT), чтобы вместе реагировать на вызовы, связанные с экстремистским контентом на цифровых платформах. К форуму присоединились, если верить их сайту, Facebook, Microsoft, Twitter, YouTube, Pinterest, Dropbox, Amazon и даже LinkedIn (стоит подумать, если у вас последнее место работы — в террористической организации; мы все под колпаком).

Facebook работает по американским законам и, соответственно, ориентируется на список террористических организаций, принятый в США. Но этого недостаточно: необходимо реагировать на изменения непосредственно “на земле” — небольшие экстремистские группировки в Азии и Африке бесконечно распадаются, объединяются и переименовываются; госдеп не может оперативно реагировать на эти изменения, а Facebook — должен. На выручку приходят, опять же, тесные связи с местными НКО, академиками и правительствами, а также собственные исследования отдела.

К слову, как я уже писала, не существует универсального, признанного всеми определения терроризма — это также создает свои сложности. Скажем, что делать с “Хизбаллой”, чье военное крыло многими государствами признается террористической группировкой, а политическое — легитимной силой? Конкретно в случае с “Хизбаллой” каждый пост оценивается отдельно: несет ли он в себе восхваление насилия?

Facebook разработал собственное определение терроризма (как будто без того их было мало), которое подчеркивает, что террористическая группа — это не-государственное объединение, совершающее насильственные действия против гражданских лиц или их имущества по националистическим, политическим или религиозным мотивам. И тут возникает другая проблема: назначение американской администрацией иранского Корпуса стражей Исламской революции террористической организацией, хотя это правительственная структура Ирана. Что делать в этом случае? Подкаст был записан как раз накануне обсуждения этого вопроса и выработки стратегии — так что доподлинно неизвестно; но это повод еще раз подумать о том, насколько политическим является сам термин “терроризм” и как его использование не вносит никакой ясности, а наоборот.

Еще одна тема из этой же области: создание нового специального наблюдательного совета, который должен осуществлять контроль над модерацией контента Facebook — причем независимо от руководства самой соцсети. Как сказано в заявлении Facebook, “Мы ожидаем, что они [члены совета] будут принимать решения, с которыми мы, Facebook, не всегда будем согласны — но в этом и смысл: они абсолютно независимы в их суждении”.

Первое спорное решение наблюдательного совета — участие в нем йеменской правозащитницы и журналистки Таваккуль Карман, которая получила в 2011 году Нобелевскую премию за “ненасильственную борьбу за безопасность женщин и за их право участвовать в работе по построению мира”. Правда, она также поддерживает организацию “Братья-мусульмане”.

(К слову, из моего давнего текста про “БМ” можно понять, почему одно другому может и не мешать).

Карман принимала участие в протестах в Йемене в 2011 году, организовав студентов на демонстрацию против правительства президента Салах. Она была арестована и провела в заключении 36 часов, после чего была отпущена; но за это время протесты, которые новость о ее заключении только подхлестнула, разгорелись по всей стране. Она неоднократно обвиняла США и Саудовскую Аравию в поддержке нелегитимного режима (в том числе со страниц New York Times), но является также и противницей иранского вмешательства в конфликт.

Она также является со-основательницей организации “Женщины-журналисты без оков” (Women Journalists Without Chains), выступающей за свободу слова и другие гражданские права и права человека.

Текущие события в США и дискуссии вокруг них показывают, что книга Рени Эддо-Лодж не теряет актуальности (к сожалению)

​​Одна из лучших non-fiction книг, которые я прочитала за последнее время - Why I’m No Longer Talking to White People About Race Рени Эддо-Лодж. Это книга о расизме в Великобритании, но я рекомендую прочитать ее всем - даже если вы не в Великобритании, даже если вам кажется, что вас это не касается. Это касается всех, как показывает нынешняя поднявшаяся волна правых по всему миру. Быстро расскажу о книге постольку, поскольку это касается темы моего канала.

И в книге, и в различных интервью Рени Эддо-Лодж говорит, что в Британии практически не существует публичной дискуссии о наследии колониализма. Также об этом почти не рассказывают в школах. Нужно специально заинтересоваться темой и найти релевантную литературу, чтобы узнать больше о серьезной части не такой уж и давней истории. Эта коллективная амнезия - одна из причин сложившегося положения вещей.

Доходит до того, что Рени и сама, будучи британкой африканского происхождения, скорее отождествляла себя с американской борьбой за гражданские права - просто потому, что она была больше на слуху. «Постыдно долгое время я даже не осознавала, что чёрные были рабами в Британии. Существует выученное мнение, что все темнокожие в Великобритании - недавние иммигранты, и почти не обсуждается история колониализма и причин, по которым люди из Африки и Азии поселились в Британии».

Между тем, по меткому выражению одной из британских активисток, «мы здесь - потому что вы были там».

И правда. Согласно результатам социологического исследования, приведённого в книге, многие британцы не осознают, что Первая мировая война распространялась за пределы европейского континента (даром что война называется «мировой»). Британская корона призвала на службу мужчин-жителей колоний, главным образом, из Индии и Карибских островов, обещая им освобождение от колониального управления после окончания войны. В ужасных условиях людей перевезли в Британию и Европу. Более миллиона солдат сражались и умирали в чужой, по сути, войне, думая, что вносят свой вклад в будущую свободу своей родины. Солдат самого высокого ранга индийского (или другого «иностранного» происхождения) считался ниже белого солдата самого низкого ранга. Если их ранили, индийские солдаты попадали в сегрегированные госпитали, обнесённые забором с колючей проволокой - чтобы они не смешивались с местным белым населением. Никакой свободы после окончания войны им предоставлено не было. Часть солдат остались в Британии.

После окончания Второй мировой Британия испытала недостаток рабочей силы и вновь инициировала иммиграцию. Но, как говорил мой университетский профессор по похожему поводу, «Они звали рабочих, а приехали люди».

Та же коллективная амнезия, стирающая из памяти нации воспоминания о нелицеприятном прошлом, характерна и для других колониальных держав. Всего несколько месяцев назад Франция официально признала, что в войне в Алжире имели место пытки. Что больше всего меня поразило в этой новости, так это то, что все это время Франция, оказывается, это отрицала! Несмотря на свидетельства очевидцев (речь идёт о 1960х), несмотря на тексты Франца Фанона, Симоны де Бовуар (я писала об этом подробнее здесь)

Изучение прошлого, осознание причинно-следственных связей и способность вести осмысленный разговор об истории - первый шаг к нормализации отношений между людьми.

У нас тут произошел свой случай полицейского произвола, с одной небольшой разницей — всем все равно: https://detaly.co.il/politsejskoe-nasilie/

Текст, написанный в декабре прошлого года, но сейчас ставший как никогда актуальным. Кай Тэлер из университета Санта-Барбары занимается исследованием гражданских протестов, политического насилия и смены режимов. «Иногда насилие — это ответ», — пишет он в Foreign Policy.

От протестующих по всему миру ожидают ненасильственных действий, ставя им в пример Мартина Лютера Кинга, Махатму Ганди и Нельсона Манделу. Они должны избегать насилия, даже когда им противостоит могущественное и вооружённое правительство. Но что бы они ни делали, власти все равно будут звать их бандитами и преступниками — как случилось с тем же Мартином Лютером Кингом.

Если силы правопорядка используют слезоточивый газ и резиновые пули вместо боевых — это считается «сдержанной» реакцией. Как только протестующий берет с дороги камень — движение считается насильственным, и это легитимизирует ещё более жесткий ответ правительства. Даже избирательное использование силы — например, прицельная порча имущества или противостояние полицейскому насилию — становится поводом осудить все движение. Даже если протесты переходят в насильственную фазу только после попыток силового разгона со стороны правительства, общественное мнение будет обвинять «обе стороны».

Ненасильственный протест — это прекрасный идеал, и мы все бы предпочли именно это развитие событий. Но в реальности это почти никогда не возможно. Ганди, сам приверженец ненасильственного сопротивления, все же считал, что протест с применением насилия лучше, чем трусость. Мартин Лютер Кинг не отвергал необходимость насилия в случае самозащиты, а Нельсон Мандела, до того, как стать иконой ненасильственного протеста, выступал за любые действия, которые приблизили бы конец апартеида — включая вооруженную борьбу. Многие протестные движения, которые считаются мирными, на самом деле имели насильственную составляющую, о которой спустя время очень удобно не помнить (Майдан, арабская весна).

Вопрос о том, прибегать ли к использованию силы и стараться сохранить протест ненасильственным — легитимная тема для обсуждения внутри движения. Демонстранты в Гонконге знают, что китайское правительство может сделать с ними, но они также знают о концентрационных лагерях для уйгуров, и потому они понимают, за что борются. Будучи сторонними наблюдателями — кто мы, чтобы решать за демонстрантов, сколько им терпеть унижения и убийства со стороны репрессивного государства? Особенно если учесть, что, как правило, главные сторонники ненасильственных протестов — это жители западных демократий, в которых государственное насилие ограничено и направлено на определенные группы населения: темнокожих, иммигрантов и т.д.

В идеальном мире ни протесты, ни правительства не скатываются к насилию. Но в реальном мире, если протестующие решают, что у них нет другого выхода перед лицом репрессивного государства, солидарность и давление на властей, а не морализаторство — лучший способ поддержки движения.

​​«Ксенофобия, считал Геродот, это болезнь испуганных людей, страдающих от комплекса неполноценности, пребывающих в ужасе от перспективы увидеть себя а зеркале культуры Другого»

«Другие, повторюсь, это зеркало, в которое я рассматриваю себя и которое говорит мне, кто я. Когда я жил в своей стране, я не знал, что я — белый, и это может иметь какое-то значение в моей жизни. Только оказавшись в Африке я узнал об этом при взгляде на ее чёрных обитателей. Благодаря им я узнал мой собственный цвет кожи, о котором я бы никогда не задумался сам. Другие проливают для меня новый свет на мою собственную историю. Когда они слышат о нацистских концентрационных лагерях и о ГУЛАГе, они удивлены, что белые люди так жестоки по отношению к другим белым людям. Почему белые так ненавидят друг друга, что готовы убивать миллионами? В их глазах, в двадцатом веке белая раса совершила суицид. Это воодушевило их начать борьбу против колониализма».

«Хотя сложно доказать, чему история учит нас о жизни, мы должны помнить о несчастном балансе наших взаимоотношений с Другим, потому что как несчастливое детство оставляет свой отпечаток на всей последующей жизни человека, так и плохая историческая память влияет на последующие отношения между сообществами».

Рышард Капущинский, «Другой»

​​Германия сейчас кажется страной, которая осознала свою историческую вину и признала ошибки (в отличие от России и США). Но так было не всегда — и примером тому служит решение о выплате репараций Израилю.

Соглашение о репарациях было подписано в 1952 году — несмотря на огромное и насильственное сопротивление. Согласно опросам того времени, только 5% немцев считали себя виновными в Холокосте, и только 29% считали, что евреям полагаются какие-то компенсации. Две пятых респондентов считали, что только те, кто «правда совершил что-то» несут ответственность и должны платить, 21% ответили, что «евреи сами частично виноваты в том, что с ними произошло в Третьем Рейхе». (По книге Тони Джудта Postwar)

Фильмы, которые поднимали тему коллективной ответственности немецкого народа (а не только Гитлера), были запрещены к показу. Господствующий национальный миф гласил, что немецкие солдаты храбро сражались за свою родину, а нацисты были всего лишь меньшинством, и и так уже достаточно наказанным.

Идея репараций вызвала мощное противостояние и в самом Израиле — сопротивление возглавил будущий премьер-министр Менахем Бегин. По его словам, Германия — это страна убийц, и принять их деньги означало бы обелить их преступления. В день, когда в кнессете рассматривалось соглашение, Бегин вывел своих сторонников на улицы и повёл к зданию парламента. Полиция пыталась разогнать демонстрантов с помощью слезоточивого газа (по слухам, произведённого в Германии, «Тот самый газ, которым они убивали наших родителей!» — воскликнул Бегин), но ветер переменился и сквозь разбитые камнями окна занёс газ в кнессет. 200 гражданских и 140 полицейских были ранены, около 400 человек арестованы. «Сегодня вы арестуете сотни, — сказал тогда Бегин. — Завтра вы арестуете тысячи. Не важно — они сядут в тюрьму, и мы сядем вместе с ними. Если нужно, мы будет убиты вместе с ними — но не будет никаких «репараций» от Германии».

Обсуждение репараций запустило волну взрывов, организованных израильскими группировками. Бомбу пытались подложить у здания министерства иностранных дел — взрывателя вовремя арестовали и приговорили к 21 месяцу тюрьмы. (Это был Дов Шилянский, который в 1988 году станет спикером израильского парламента). Несколько взрывных устройств было отправлено по почте канцлеру Германии Конраду Адэнауэру, в результате чего погиб один полицейский.

Тем не менее, соглашение о репарациях было подписано. Германия согласилась выплатить 3,45 млрд. немецких марок (около 7 млрд. современных долларов), а затем — дополнительные индивидуальные репарации. 17% выплат были направлены на покупку кораблей. К концу 1961 года две трети торгового флота Израиля состояли из этих «репарационных» кораблей. С 1953 по 1963 годы германские деньги составляли треть инвестиций в израильские электрические системы, и половину инвестиций в железные дороги. Валовый национальный доход Израиля за 12 лет, предусмотренных репарационным соглашением, увеличился втрое. Банк Израиля связывает 15% этого роста, а также 45 тысяч новых рабочих мест, с репарационными выплатами. (По книге Тома Сегева Seventh Million)

Репарации не отменили преступлений нацистов, но позволили Германии начать процесс расплаты внутри самого немецкого общества. Как сказал премьер-министр Израиля Бен-Гурион, «Впервые за историю отношений между народами создан прецедент, когда великое государство в результате только морального давления согласилось выплатить компенсации жертвам предыдущего правительства».

На фото: Менахем Бегин на митинге против соглашений с Германией, февраль 1952. Фото с сайта кнессета.

(Пиши пьяным, редактируй трезвым Persian edition)

Принимая важные решения, древние персы обсуждали вопрос когда они были пьяны, и на следующий день пересматривали, когда они были трезвыми. Если решение звучало обоснованно в обоих состояниях, оно было бы принято, потому что оно имело смысл и, соответственно, было правильным решением.

Следить, о чем пишут израильские газеты, можно на канале с ироничным названием «Обзиратель» — его ведёт главный редактор Лучшего радио Цви Зильбер.

На канале каждый день размещаются подкасты обзоров главных израильских газет — очень удобно слушать в дороге.

«Что останется неизменным, так это тенденция на постепенный уход США из ближневосточного региона. Это началось еще до Трампа, думаю, что продолжится и после него. США теряют интерес к региону, так как становятся все более независимы с точки зрения энергоресурсов, а их интервенции на Ближнем Востоке — будь то война в Ираке, частичное присутствие в Ливии или роль стороннего наблюдателя в Сирии — не принесли им ничего хорошего».

Мой текст о том, как президентство Джо Байдена может повлиять на регион.

Локальное американское издание The Tennessean опубликовало в своём воскресном номере рекламу, содержащую предупреждение, что «ислам» сбросит ядерную бомбу на Нэшвилл. Известна и точная дата этого события — 18 июля 2020 года.

Не то, чтобы я прямо жду — но механика процесса как минимум любопытна.

Израиль любит изображать себя такой гей-столицей Ближнего Востока — что не трудно, учитывая ужасающее положение ЛГБТ в большинстве стран региона. Вспомнить хотя бы историю египетской активистки Сары Хегази, которая развернула радужный флаг на концерте ливанской группы Mashrou Leila в 2017 году, была арестована, подверглась пыткам, уехала, как только смогла в Канаду, и ранее в этом месяце покончила с собой.

Но и в Израиле все не так радужно (pun intended). В интервью с ЛГБТ-активистом Вадимом Блюминым удалось, кажется, обсудить важные вещи: как политики сначала мешают ЛГБТ, а потом используют их достижения ради своих целей; нужен ли все ещё парад в Тель-Авиве, или от него больше вреда, чем пользы; ну и гомофобия в русскоязычном пространстве, куда без неё.

Бизнес-издание CEOWorld назвало Саудовскую Аравию лучшей страной для женщин в арабском мире.

Рейтинг составлен на основе опроса 256 700 женщин по всему миру, которые присуждали странам баллы в нескольких категориях, например: «гендерное равенство», «ощущение безопасности», «вовлечённость в оплачиваемый труд» и др. В мировом рейтинге Саудовская Аравия заняла 89 место — выше, чем Оман (91 место), Иордания (96) и ОАЭ (100). Ливан оказался на 116 месте — ниже, чем Судан и Северная Корея; Египет и Тунис на 124 и 125 местах соответственно. 134 место досталось Ирану, 147 — Йемену. Самую низкую позицию в регионе заняла Сирия — она оказалась на 153 месте.

Первую строчку глобального рейтинга заняла Швеция.

При шахе хиджаб не носили 😏

Тегеран, 1964 год

Первое июля уже почти прошло, а Израиль так ничего и не аннексировал. Впрочем, премьер-министр Нетаньяху оставил себе пространство для манёвра, заявив, что начиная с июля он может начать обсуждение проекта аннексии в кнессете и релевантных комиссиях, а не само присоединение территорий — иными словами, у него становится гораздо больше времени, чтобы ничего не сделать.

Тем более, что против стали гораздо активнее высказываться примерно все — и американцы (и демократы, и республиканцы), и европейцы, и арабские страны, и даже сами израильские поселенцы: они прочитали текст трамповской «сделки века» и поняли, что она подразумевает создание палестинского государства. В самом Израиле тоже звучат протесты (но большинству, кажется, все равно). Всеобщий консенсус: аннексия нужна только Биби и только как инфоповод, отвлекающий от более насущных проблем — провалов в сдерживании коронавируса, миллиона безработных и судебных процессов против премьера.

Пока все это тянется, ещё можно проголосовать в моем опросе: