«Safe sex, prenoscription drugs, and easy listening» — предвыборная программа одного из кандидатов от канадской Носорожьей партии (которой посвящён очередной вопрос). Написал в блоге ещё кое-что об этой «смешной» партии, которая была на самом деле смешной.

Японское святилище Компира-Сан посвящено морякам и рыбакам, поэтому в одном из храмов святилища посетители не кидают монетки в фонтан, а пытаются их положить на поверхность — чтобы те не утонули, а поплыли. На удачу. Как видно, некоторым удаётся: но подходят только суперлёгкие монеты номиналом в 1 иену.

Оказывается, в 1950-х был такой сериал «Trackdown» о городке на Диком Западе. В серии под названием «The End of The World» в городок приезжает мошенник, запугивает жителей слухами об апокалипсисе и говорит, что только он может всех спасти. Как именно? Построить стену. Фамилия мошенника? Трамп.

(Ещё этот персонаж продавал специальные зонтики из магнетиума, «the embryonic force of the universe», для защиты от метеоритов.)

Барбара Картленд написала 723 романа и настояла на том, чтобы названия всех 723 — «Not Love Alone», «Love Me For Ever», «The Coin of Love», «Love in Hiding», «Love Under Fire» и так далее — были указаны в авторитетном справочнике «Кто есть кто». Пишут, что это вторая по величине статья словаря и самая большая, посвящённая женщине.

После недавно прошедшего Women’s March вспомнил о Women’s Day Off — акции протеста против дискриминации, которую женщины в Исландии проводят регулярно начиная с 24 октября 1975 года. В тот день они ушли с работы ровно в 14:08 — время показывало масштаб pay gap в стране: с 14:09 и до конца рабочего дня труд женщин, если сравнивать с зарплатами мужчин, по сути не оплачивался.

Забастовка — а это была забастовка, хотя и называлась «выходным», — продолжалась до полуночи. Эффект был заметным: телефонные компании, газеты, театры, школы, авиакомпании, банки, рыбные заводы — все либо не работали вообще, либо работали с большими трудностями. Женщины отказались и от «второй смены», то есть от работы по дому и с детьми — так что, среди прочего, во многих магазинах очень быстро закончились сосиски: мужчинам надо было чем-то кормить детей и себя.

В следующем году альтинг принял закон о равных правах для женщин и мужчин, а в 1980 году на пост президента была избрана Вигдис Финнбогадоттир — это была первая в мире президентка, избранная демократическим путём. И всё-таки pay gap в Исландии до сих пор не преодолён: в 2005 году акция началась в 14:08, в 2008 — в 14:25, а 24 октября 2016 года — в 14:38. Таким темпом, как посчитали, зарплаты исландцев и исландок сравняются только в 2068 году.

Недавно закончили «The Good Wife» — все 156 серий посмотрели за 20 дней. Забили на «Шерлока», «The Crazy Ex-Girlfriend» и всё остальное: весь январь смотрели про суды и политику Чикаго, не отрываясь. Причем поначалу это было guilty pleasure addiction: первые пару сезонов — это суперобычный, хоть и крепко сделанный и нетупой процедурал, (умело) затягивающий исключительно сюжетом. И после сложных, изобретательных, нестандартных (и коротких) сериалов, к которым мы привыкли, это было то, что нужно, — погружение в проработанный и реалистичный мир с предсказуемым ритмом.

Но сезона с четвертого «The Good Wife» превращается в прямо хороший, очень умный и смешной сериал (либо наступает осознание, что он всю дорогу таким и был).

Готового высказывания о сериале у меня нет, но есть несколько stray observations:
— Юмор. В сериале есть очень смешные моменты — и вербальные шутки, и ситкомовские моменты, и меташутки, и, главное, шутки, «вырастающие» из персонажа. Их немного, даются дозированно — и от этого они ещё смешнее. Особенное достижение — удалось очень смешно пошутить в серии про стендап. И хотя есть серии более смешные, чем другие, своего Дарина Моргана в «The Good Wife» нет: и юмор, и драма — от шоураннеров.
— Юридические кейсы всегда интересные и «со смыслом» либо для истории сериала, либо для контекста (и даже не всегда в лоб).
— Особенной глубины добавляют персонажи второго плана — соперничающие адвокаты, клиенты-фрики, судьи. Один Майкл Джей Фокс, блестяще играющий циничного юриста, использующего свой паркинсонизм, чтобы манипулировать эмоциями судей и присяжных, чего стоит. Но наша любимица — эксцентричная Элсбет Тасиони (Кэрри Престон), у которой, среди прочего, случается роман с эксцентричным сотрудником Департамента юстиции в исполнении Кайла Мак-Лахлена.
— Смешно, кстати, что в сериале, одинаково внимательном к миру криминала и к миру политики, очень многих персонажей третьего и четвёртого планов играют актёры из «The Wire» и «House of Cards».
— Но некоторые актёры и актрисы, даже исполнявшие основные роли, просто очень плохие, деревянные. Драматические и «психологические» сцены с ними — это просто ужас.
— Сериальная метаирония: сотрудники NSA, подслушивающие главную героиню, в какой-то момент начинают обсуждать её жизнь, как если бы они смотрели сериал; сериал «Darkness Noon», который смотрит главная героиня, очень смешно пародирует «True Detective».
— В сериале очень часто подчёркивается его современность на содержательном уровне: крупнейшие клиенты — IT-компании и производители self-driving cars; в политику вмешивается «твиттер» и YouTube; и так далее. Это каждый раз странно, потому что сам сериал очень традиционный и несовременный, и мир, в который в нём показан, — тоже архаичен: главные герои и героини, юристы и юристки, одеваются примерно так же, как одевались герои «Mad Men» (вообще динамика «производственного» сериала часто напоминала сериал Вайнера).
— Сериал, в конце концов, трагический: кольцевая композиция (finale «вспоминает» даже самые мелкие детали, которые были в пилоте) как бы говорит — всё и дальше у Алиши будет не очень.

В общем, это умный и местами даже метасериал, но до определённой степени — всё-таки, как ни крути, это довольно типовой сериал, такой «Хаус» про юристов; но хорошо и по-умному сделанный.

Только сейчас более-менее нормально задумался над смыслом эпиграфа и, соответственно, вторым смыслом названия «Pulp fiction», и более-менее этот смысл попробовал сформулировать. «Pulp fiction» — это не только «бульварное чтиво», но и «fiction» (произведение искусства) как нечто, обладающее свойствами «pulp», — мягкость и бесформенность материи, вынесенные в эпиграф; податливость, изменяемость, манипулируемость. Отсюда нелинейная организация повествования в фильме. Кроме того, в эпиграфе противопоставляются сырье (pulp как древесная масса, из которой делается бумага) и законченный продукт (книга, напечатанная на специальной бумаге). Отсюда и «квантовая» двойственность фильма — он одновременно закончен (у него есть формальный конец) и не закончен (последняя сцена фильма — не последний эпизод его фабулы), и постмодернистская цитатность как внимание к «сырью». И, наверное, из этого всего ещё что-то следует. Но, как писал Аверинцев, «может быть, все было как раз наоборот».

Только добрался до двухнедельной давности монолога Азиза Анзари в SNL. Отличный монолог: смешной, серьёзный, искренний — разумные и важные мысли, нескучно рассказанные; таким и должен быть стендап. Но, спустя две недели, к сожалению, понятно, что оптимизм Анзари не был оправдан: речь Трампа, критикующая «lowercase kkk», ага, щас.

Оказывается, «O Brother Where Art Thou», «Intolerable Cruelty», «Burn After Reading» и «Hail, Caesar!» — это всё части коэновской трилогии о тупицах (Numbskull Trilogy). Да, трилогии: «Hail, Caesar!», который был задуман уже давно, должен был стать завершением серии, но с ним затянули, а потом сняли «Burn After Reading», который, конечно исключительно про тупизну. Так что когда в итоге всё-таки вышел «Цезарь», то получилось, что он стал четвёртым фильмом в трилогии. Смешно, кстати, что Клуни у Коэнов сыграл только в этих фильмах.

Задумался тут над главной проблемой современного искусства — как шутить про Трампа. И понял, что пока что самое популярное решение, SNL-style, мне не нравится по нескольким причинам. Во-первых, это почти всегда не смешно, прямолинейно и поверхностно: берутся абсурдные вещи, которые делают или говорят Трамп и его окружение, манера речи, внешний вид и т.д., и гиперболизируются, доводятся до абсурда. Во-вторых, это слишком злобно: SNL берёт в качестве объекте осмеяния одного bully и сам ведёт себя по отношению к нему, как к bully. Трампа, конечно, не жалко, но это не только тупо и неприятно, но и неэффективно. Майк Хейл из NYT тут недавно правильно написал, что SNL работает так, как будто считает себя истеблишментом, а Трампа — аутсайдером; а это не очень выгодная диспозиция для сатиры. Это ничего не добавляет к нашему пониманию Трампа и лишь еще больше накаляет общественную обстановку — сторонники Трампа начинают ненавидеть «liberal media elite bubble» еще больше. В-третьих, это уже становится однообразным и, как заметил тот же Хейл, SNL будет очень тяжело выдавать свежие и оригинальные скетчи про Трампа / Путина / Спайсера раз в неделю. В-четвёртых, доводить до абсурда то, что говорит и делает Трамп и его окружение, и не нужно: дальше некуда. Тут нужны другие комедийные критические механизмы, более тонкие.

Например, абсурдные вещи можно повторять или переносить в другой контекст, чтобы немного подчеркнуть сущность этой вещи: как, например, произошло с цитатой про «alternative facts», после которой, например, стали появляться штуки в духе «alternative-fact zero-calorie pizza» с беконом, пепперони, ветчиной и сосисками. Это и смешно, и эффективно. Собственно, этот пример я взял из статьи Иэна Крауча, который тоже думал о «the kind of comedy that can hurt Trump»: и он как раз пришел к выводу, что наиболее действенной будет такая grassroots-комедия, вроде бы незлобивая, но повсеместная, виральная

Возможно, но я не уверен в этом: потому что результатом такого процесса может стать и самоуспокоение вместе с мейнстримизацией, нормализацией. И все равно не очень понятно, как этот механизм применять не для эскапизма, а для борьбы с чем-то страшным — потому что Трамп говорит и делает не только смешной, но и страшный абсурд. И «альтернативные факты» — это на самом деле довольно страшно.

Поэтому мне пока что ближе всего метод вдумчивой, тщательно подготовленной, остроумной, изобретательной и ставшей более взвешенной и спокойной критики в шоу Джона Оливера: трамповский пиздец не гиперболизируется, а объясняется и препарируется; отчего он становится понятнее и от этого страшнее; но и посмеяться, чтобы немного сбросить с себя ужас, здесь тоже дают. Вот, например, сегмент из первого выпуска нового сезона, как раз про отношения Трампа с объективными фактами.

Джойс Кэрол Оутс о современной литературе:

Досмотрели «Popular» (1999–2011), один из первых сериалов от Райана Мёрфи, впоследствии сделавшего, среди прочего, «Glee», «American Horror Story» и «American Crime Story».

Очень необычный сериал: с одной стороны вроде бы прямолинейная американская мелодрама о старшеклассниках, построенная на противостоянии и постепенном сближении двух групп — популярных и непопулярных учеников и учениц; эмоциональные конфликты, любовь, предательство, отчаяние, дружба; большая часть серий — это, как водится, такие пьесы с моралью в конце, и иногда морализаторство уж совсем неприкрытое. Хотя очень часто и довольно прогрессивное, даже для 2017 года: расизм, гомофобия, сексизм, объективация, расстройства пищевого поведения — тут успевают поговорить обо всём, причем не поверхностно, а вполне подробно. А вот эмоциональные конфликты зачастую были скучны, потому что не я понимал мотивации и, следовательно, не мог сопереживать: особенно бесил этот вообще популярный в американских сериалах и фильмах биологизаторский мотив поиска «настоящих» родителей и, как следствие, «настоящего» себя.

С другой стороны, у сериала как будто два голоса: один — мелодраматичный и сентиментальный, какого и ожидаешь от сериала с таким содержанием; другой — неприкрыто комедийный, метаироничный, безумный. Героиня, ярче всего воплощающая этот голос, — чирлидерша Мэри Черри, супербогатая и супергиперболизированная реднечка, которой результат теста на профориентацию выдал «серийный убийца». Иногда этот голос почти не слышен, иногда проявляется несколько раз за серию, для передышки, иногда он находит выражение в каких-то сюжетных ходах, диалогах или музыке, а иногда ему отдаётся целая серия — и тогда начинается: пародируется почти весь классический американский кинематограф, от «Унесённых ветром» до «Крика»; затаенная метачувствительность выходит на волю и деконструирует тропы жанра, в котором сделан сериал (в finale первого сезона постоянно появлялся и заполнялся чеклист того, что обязательно должно произойти в finale сезона); фриковатые персонажи, которые обычно почти не видны, выходят на первый план, а безумных сюжетных ходов и диалогов становится больше. А потом опять наступает затишье, и продолжается обычная мелодрама о старшеклассниках.

«Popular» — это такой прото-«Community», но в котором две его составляющие пока что не соединены. Ведь «Community» — это ситком с моралью про эмоции, отношения и все такое, но который ни на секунду не выключает модус метаиронии и деконструкции, точнее даже использует метаиронию и деконструкцию для разговора об эмоциях, отношениях и всем таком. В «Popular» почти всегда эмоции и отношения — отдельно; безумие, мета и комедия — отдельно. Но ради вот этого второго голоса и ради вот этого странного и как будто неправильного сочетания этих двух голосов посмотреть стоит.

(Мэри Черри и чеклист из finale первого сезона.)

Я тут перенёс блог на новую платформу. Пока что там только запись о сериале Popular, дублирующая заметку из этого канала, и список текстов, опубликованных в блоге на вордпрессе.

Если пойдёте смотреть блог, загляните заодно и в раздел «Обо мне» — там я написал о том, что умею делать за деньги. Вдруг вы захотите мне заказать перевод, статью, рассылку, вопросы или шутки!

Прочёл недавно «Искусство перевода» Корнея Чуковского. Не могу сказать, что очень понравилось: довольно нравоучительный текст, по тысяче раз излагающий вроде бы простые и очевидные мысли о том, каким должен быть хороший художественный перевод — точно следует передавать в первую очередь ритм и стиль, но о смысле отдельных слов забывать не стоит (хотя хороший редактор такие ошибки поправит); буквализм вреден, но и отсебятины стоит избегать. Много ругает бальмонтовские переводы Уитмена, современные переводы Шекспира и вообще современные ему переводы, многие из которых как раз приносят в жертву ритм и стиль, чтобы передать формальные свойства оригинала. Ругает редакторов — и иногда за этих редакторов становится страшно, когда читаешь в книге, вышедшей в 1936 году, например, о том, что николаевская цензура вымарывала негативное изображение духовенства, а советская редактура, ай-ай-ай, эти искажения не исправляет.

Впрочем, наверное, такое методичное вдалбливание прописных истин, которое есть, например, и у Норы Галь, и оправдано с точки зрения эффективности. К тому же, как и у Галь, у Чуковского очень много примеров. Собственно, в первую очередь, наиболее интересными мне показались места, посвященные тому, как отечественные переводчики обращались с оригиналом раньше: например, убирали какие-то места, если находили их недостаточно хорошими, или добавляли, если считали, что чего-то не хватает; придумывали свои шутки, меняли стиль и даже сюжет, считая, что цель переводчика — не передать то, что написал какой-то иностранец, а улучшить его текст: оригинал не воспринимался как законченное произведение.

Один из «любимых» героев Чуковского, работы которого он обильно цитирует, иллюстрируя подобную отсебятину, — Иринарх Введенский, переводивший в XIX веке Диккенса. Иногда эти примеры очень смешные: