Только сейчас более-менее нормально задумался над смыслом эпиграфа и, соответственно, вторым смыслом названия «Pulp fiction», и более-менее этот смысл попробовал сформулировать. «Pulp fiction» — это не только «бульварное чтиво», но и «fiction» (произведение искусства) как нечто, обладающее свойствами «pulp», — мягкость и бесформенность материи, вынесенные в эпиграф; податливость, изменяемость, манипулируемость. Отсюда нелинейная организация повествования в фильме. Кроме того, в эпиграфе противопоставляются сырье (pulp как древесная масса, из которой делается бумага) и законченный продукт (книга, напечатанная на специальной бумаге). Отсюда и «квантовая» двойственность фильма — он одновременно закончен (у него есть формальный конец) и не закончен (последняя сцена фильма — не последний эпизод его фабулы), и постмодернистская цитатность как внимание к «сырью». И, наверное, из этого всего ещё что-то следует. Но, как писал Аверинцев, «может быть, все было как раз наоборот».

Только добрался до двухнедельной давности монолога Азиза Анзари в SNL. Отличный монолог: смешной, серьёзный, искренний — разумные и важные мысли, нескучно рассказанные; таким и должен быть стендап. Но, спустя две недели, к сожалению, понятно, что оптимизм Анзари не был оправдан: речь Трампа, критикующая «lowercase kkk», ага, щас.

Оказывается, «O Brother Where Art Thou», «Intolerable Cruelty», «Burn After Reading» и «Hail, Caesar!» — это всё части коэновской трилогии о тупицах (Numbskull Trilogy). Да, трилогии: «Hail, Caesar!», который был задуман уже давно, должен был стать завершением серии, но с ним затянули, а потом сняли «Burn After Reading», который, конечно исключительно про тупизну. Так что когда в итоге всё-таки вышел «Цезарь», то получилось, что он стал четвёртым фильмом в трилогии. Смешно, кстати, что Клуни у Коэнов сыграл только в этих фильмах.

Задумался тут над главной проблемой современного искусства — как шутить про Трампа. И понял, что пока что самое популярное решение, SNL-style, мне не нравится по нескольким причинам. Во-первых, это почти всегда не смешно, прямолинейно и поверхностно: берутся абсурдные вещи, которые делают или говорят Трамп и его окружение, манера речи, внешний вид и т.д., и гиперболизируются, доводятся до абсурда. Во-вторых, это слишком злобно: SNL берёт в качестве объекте осмеяния одного bully и сам ведёт себя по отношению к нему, как к bully. Трампа, конечно, не жалко, но это не только тупо и неприятно, но и неэффективно. Майк Хейл из NYT тут недавно правильно написал, что SNL работает так, как будто считает себя истеблишментом, а Трампа — аутсайдером; а это не очень выгодная диспозиция для сатиры. Это ничего не добавляет к нашему пониманию Трампа и лишь еще больше накаляет общественную обстановку — сторонники Трампа начинают ненавидеть «liberal media elite bubble» еще больше. В-третьих, это уже становится однообразным и, как заметил тот же Хейл, SNL будет очень тяжело выдавать свежие и оригинальные скетчи про Трампа / Путина / Спайсера раз в неделю. В-четвёртых, доводить до абсурда то, что говорит и делает Трамп и его окружение, и не нужно: дальше некуда. Тут нужны другие комедийные критические механизмы, более тонкие.

Например, абсурдные вещи можно повторять или переносить в другой контекст, чтобы немного подчеркнуть сущность этой вещи: как, например, произошло с цитатой про «alternative facts», после которой, например, стали появляться штуки в духе «alternative-fact zero-calorie pizza» с беконом, пепперони, ветчиной и сосисками. Это и смешно, и эффективно. Собственно, этот пример я взял из статьи Иэна Крауча, который тоже думал о «the kind of comedy that can hurt Trump»: и он как раз пришел к выводу, что наиболее действенной будет такая grassroots-комедия, вроде бы незлобивая, но повсеместная, виральная

Возможно, но я не уверен в этом: потому что результатом такого процесса может стать и самоуспокоение вместе с мейнстримизацией, нормализацией. И все равно не очень понятно, как этот механизм применять не для эскапизма, а для борьбы с чем-то страшным — потому что Трамп говорит и делает не только смешной, но и страшный абсурд. И «альтернативные факты» — это на самом деле довольно страшно.

Поэтому мне пока что ближе всего метод вдумчивой, тщательно подготовленной, остроумной, изобретательной и ставшей более взвешенной и спокойной критики в шоу Джона Оливера: трамповский пиздец не гиперболизируется, а объясняется и препарируется; отчего он становится понятнее и от этого страшнее; но и посмеяться, чтобы немного сбросить с себя ужас, здесь тоже дают. Вот, например, сегмент из первого выпуска нового сезона, как раз про отношения Трампа с объективными фактами.

Джойс Кэрол Оутс о современной литературе:

Досмотрели «Popular» (1999–2011), один из первых сериалов от Райана Мёрфи, впоследствии сделавшего, среди прочего, «Glee», «American Horror Story» и «American Crime Story».

Очень необычный сериал: с одной стороны вроде бы прямолинейная американская мелодрама о старшеклассниках, построенная на противостоянии и постепенном сближении двух групп — популярных и непопулярных учеников и учениц; эмоциональные конфликты, любовь, предательство, отчаяние, дружба; большая часть серий — это, как водится, такие пьесы с моралью в конце, и иногда морализаторство уж совсем неприкрытое. Хотя очень часто и довольно прогрессивное, даже для 2017 года: расизм, гомофобия, сексизм, объективация, расстройства пищевого поведения — тут успевают поговорить обо всём, причем не поверхностно, а вполне подробно. А вот эмоциональные конфликты зачастую были скучны, потому что не я понимал мотивации и, следовательно, не мог сопереживать: особенно бесил этот вообще популярный в американских сериалах и фильмах биологизаторский мотив поиска «настоящих» родителей и, как следствие, «настоящего» себя.

С другой стороны, у сериала как будто два голоса: один — мелодраматичный и сентиментальный, какого и ожидаешь от сериала с таким содержанием; другой — неприкрыто комедийный, метаироничный, безумный. Героиня, ярче всего воплощающая этот голос, — чирлидерша Мэри Черри, супербогатая и супергиперболизированная реднечка, которой результат теста на профориентацию выдал «серийный убийца». Иногда этот голос почти не слышен, иногда проявляется несколько раз за серию, для передышки, иногда он находит выражение в каких-то сюжетных ходах, диалогах или музыке, а иногда ему отдаётся целая серия — и тогда начинается: пародируется почти весь классический американский кинематограф, от «Унесённых ветром» до «Крика»; затаенная метачувствительность выходит на волю и деконструирует тропы жанра, в котором сделан сериал (в finale первого сезона постоянно появлялся и заполнялся чеклист того, что обязательно должно произойти в finale сезона); фриковатые персонажи, которые обычно почти не видны, выходят на первый план, а безумных сюжетных ходов и диалогов становится больше. А потом опять наступает затишье, и продолжается обычная мелодрама о старшеклассниках.

«Popular» — это такой прото-«Community», но в котором две его составляющие пока что не соединены. Ведь «Community» — это ситком с моралью про эмоции, отношения и все такое, но который ни на секунду не выключает модус метаиронии и деконструкции, точнее даже использует метаиронию и деконструкцию для разговора об эмоциях, отношениях и всем таком. В «Popular» почти всегда эмоции и отношения — отдельно; безумие, мета и комедия — отдельно. Но ради вот этого второго голоса и ради вот этого странного и как будто неправильного сочетания этих двух голосов посмотреть стоит.

(Мэри Черри и чеклист из finale первого сезона.)

Я тут перенёс блог на новую платформу. Пока что там только запись о сериале Popular, дублирующая заметку из этого канала, и список текстов, опубликованных в блоге на вордпрессе.

Если пойдёте смотреть блог, загляните заодно и в раздел «Обо мне» — там я написал о том, что умею делать за деньги. Вдруг вы захотите мне заказать перевод, статью, рассылку, вопросы или шутки!

Прочёл недавно «Искусство перевода» Корнея Чуковского. Не могу сказать, что очень понравилось: довольно нравоучительный текст, по тысяче раз излагающий вроде бы простые и очевидные мысли о том, каким должен быть хороший художественный перевод — точно следует передавать в первую очередь ритм и стиль, но о смысле отдельных слов забывать не стоит (хотя хороший редактор такие ошибки поправит); буквализм вреден, но и отсебятины стоит избегать. Много ругает бальмонтовские переводы Уитмена, современные переводы Шекспира и вообще современные ему переводы, многие из которых как раз приносят в жертву ритм и стиль, чтобы передать формальные свойства оригинала. Ругает редакторов — и иногда за этих редакторов становится страшно, когда читаешь в книге, вышедшей в 1936 году, например, о том, что николаевская цензура вымарывала негативное изображение духовенства, а советская редактура, ай-ай-ай, эти искажения не исправляет.

Впрочем, наверное, такое методичное вдалбливание прописных истин, которое есть, например, и у Норы Галь, и оправдано с точки зрения эффективности. К тому же, как и у Галь, у Чуковского очень много примеров. Собственно, в первую очередь, наиболее интересными мне показались места, посвященные тому, как отечественные переводчики обращались с оригиналом раньше: например, убирали какие-то места, если находили их недостаточно хорошими, или добавляли, если считали, что чего-то не хватает; придумывали свои шутки, меняли стиль и даже сюжет, считая, что цель переводчика — не передать то, что написал какой-то иностранец, а улучшить его текст: оригинал не воспринимался как законченное произведение.

Один из «любимых» героев Чуковского, работы которого он обильно цитирует, иллюстрируя подобную отсебятину, — Иринарх Введенский, переводивший в XIX веке Диккенса. Иногда эти примеры очень смешные:

В общем, мне по-прежнему гораздо больше нравится лаконичное и остроумное высказывание Григория Кружкова о сути художественного перевода — предисловие к любимой книге моего детства, «Чашке по-английски» Спайка Миллигана:

Досмотрел 2 сезон Unbreakable Kimmy Schmidt, записал в блоге несколько мыслей.

А вот момент про Bunny and Kitty, на который я ссылаюсь в записи:

Ну и раз уж на то пошло, вот одна из любимых песен из 2 сезона Crazy Ex-Girlfriend:

В 1950 году лингвист Симеон Поттер писал о причинах вымирания британских диалектов:

— отсутствие книг, фильмов и радиопередач на диалектах;
— отсутствие диалектов в системе образования;
— массовое переселение семей после войны;
— урбанизация;
— снобизм.

(S. Potter. Our Language. P. 139).

Недавно прочитал «Absurdistan» Гэри Штейнгарта, сейчас читаю «A Short History of Tractors in Ukrainian» Марины Левицкой. Штейнгарт родился в Ленинграде, Левицкая украинского происхождения, но почему-то в обоих романах, в которых действуют персонажи славянского происхождения, какие-то необъяснимые проблемы с отчествами. У Штейнгарта дочь некоего Нанабрагова зовут Ниной Нанабраговной, а у Левицкой — дочь Митрофана Очеретко зовут Людмилой Митрофановой. What’s that all about?!