Легко узнаваемая внешность его высочайшего повелителя по праву считалась необычной: в ней практически отсутствовал пигмент. Кожа, брови и ресницы были светлыми, почти прозрачными, волосы же имели оттенок насыщенный, словно выбеленное полотно. Тем более контрастным на общем фоне выглядел единственный темный штрих: цвет радужек глаз. Такой темный, что нельзя было различить зрачка, – видимо, весь цвет ушел на них.

Взгляд правителя был подобен змеиному: матовые, полуприкрытые веками глаза кобры, откровенно скучающей, слишком сытой для броска. «Чем ты можешь меня удивить, мальчик? – почти читалось в них. – Ну что ж… попробуй, если осмелишься».

Лорд Эдвард равнодушно передернул плечами и отвернулся.
– Я и есть ваш бог, Кристофер.
И это была не ложь.

Вошедший был невысок и худощав – остальное скрывали плащ с высоким плотным воротом и броская широкополая шляпа.

В художественном беспорядке на голове угадывалось дерзкое, недопустимое свободолюбие. Но беспорядок всегда следовало устранять: и в волосах, и в мыслях. А цвет-то, цвет!.. Светло-светло-рыжий, отливающий то золотом, то блестящей медью, – прозрачное пламя.
А вот это уже примечательно. Такие краски действительно нужно скрывать: они не просто символичны, они… выдают многое.

...в глазах его есть нечто нечеловеческое, непонятное. Даже цвет – зеленый до невозможного. Таких цветов нет в мире людей. Просто нет, и все. Это краски иного, незнакомого им мира.

Несмотря на интенсивный, сочный цвет, глаза сильфа не рождали ассоциаций ни с легкомысленным буйством весенней зелени, ни с сонным, благостным покоем цветущего летнего луга.
Это были совершенно осенние глаза.

– Я обязан призвать тебя к покаянию, сын мой, и решительно потребовать отвергнуть путь смерти, которым ты идешь, дабы принять путь жизни, угодный Изначальному Творцу.

– Я не могу сделать этого, отче, – голос Себастьяна был горек, но тверд. – Я не раскаиваюсь. Люди, которых я лишил жизни, умерли легко и быстро, и над каждым я прочитал нужные молитвы. Люди, которых я лишил имущества, и без того достаточно богаты, чтобы угнетать многих. Женщины, которых я лишил чести, не жаловались, кроме того, и до встречи со мной они шли скользкой дорогой.

– Это не оправдание, сын мой. – Святой отец печально покачал головой, однако в голосе его не было ни тени укора или надменности – только безграничное сочувствие и любовь. – Ничто не может быть оправданием.

– Я знаю, отче, – вконец погрустнел Себастьян, – но не могу бросить профессию. Она уже стала частью меня… А может, я сам стал частью этого чудовищного ремесла. Мне постоянно нужны деньги. Большие деньги.