Он вцепился в руку мою с такой нечеловеческой силой, что кости мои затрещали под натиском ледяных пальцев. Кашляя, словно их последних сил пытаясь выпустить кровь из горла своего, задыхался, бился он, тогда, как я не осмелился и шевельнуться, не дерзнул даже слова молвить. Вот и сидел в молча, так и желая подкрепить его, дабы боролся он, пока уста его не задрожали от облегчения, или, по крайней мере, так чудилось мне…

— До свидания, друг мой… — прошептал несчастный, и голос его исторгся из самых недр агонии, едва различимый в кромешной тишине. — …до свидания…

Порой, оглядываясь, я замечал в углу лишь ту самую мертвую крысу, о коей он твердил, обглоданную до костей, что, словно в насмешку, свернулись в уютный клубок, оплетенный липкой паутиной. Глаза ее, пустые и черные, казалось, неотрывно следили за мной…
Стены камеры казались все ближе, словно они сжимались, стремясь раздавить меня, лишить остатков воздуха. Я чувствовал, как разум мой, словно испуганный зверь, готовится покинуть мою самую плоть, оставляя лишь зияющую пустоту.