Сквозь пелену времени, подобно призрачным видениям, проступают образы юности моей. Те мгновения, некогда залитые золотом воспоминаний, ныне мерцают тусклым светом, подобно звёздам. Они скользят в памяти, как песчинки, унесенные ветром забвения, – то золото былого обратилось в бесцветную пыль, осевшую на глазах моих.

Отец мой, хотя и покинул бренный мир еще до моего явления ему, избежав полного ужаса, носил в себе семя этой напасти, как печать рода на его судьбе. Только мать его, молодая женщина, едва перешагнувшая двадцатитрехлетний порог, в полной мере познала объятия этого недуга. Приступы её, подобные ударам незримого колокола, отмеряли время её бренной жизни.

То было нечто, что являло собой припадок, вмиг повергший меня в состояние оцепенения, словно обратилась я в одночасье в изваяние из камня, или статую, скованную льдом. А веки мои налились свинцовой тяжестью, словно некая злая воля вознамерилась запереть меня в темнице бесчувствия. Слабость, ужасающая в своем проявлении, обездвижила меня в считанные мгновения, и я не успела даже осознать, как рухнула на руки мужа своего. Меня трясли неистово, и крики отчаяния доносились до моего слуха: «Воды! Воды!». Но что окончательно выбило меня из колеи и повергло в непостижимый трепет, так это – ритмичный, словно погребальное тиканье старинных часов, стук. Стук сей был вовсе не тот, что у домашнего хронометра, но тот, что по обыкновению разносится по окрестностям, когда неумолимый дятел долбит клювом по дубу старому в безуспешных поисках поживы.