Сквозь пелену времени, подобно призрачным видениям, проступают образы юности моей. Те мгновения, некогда залитые золотом воспоминаний, ныне мерцают тусклым светом, подобно звёздам. Они скользят в памяти, как песчинки, унесенные ветром забвения, – то золото былого обратилось в бесцветную пыль, осевшую на глазах моих.

Отец мой, хотя и покинул бренный мир еще до моего явления ему, избежав полного ужаса, носил в себе семя этой напасти, как печать рода на его судьбе. Только мать его, молодая женщина, едва перешагнувшая двадцатитрехлетний порог, в полной мере познала объятия этого недуга. Приступы её, подобные ударам незримого колокола, отмеряли время её бренной жизни.

То было нечто, что являло собой припадок, вмиг повергший меня в состояние оцепенения, словно обратилась я в одночасье в изваяние из камня, или статую, скованную льдом. А веки мои налились свинцовой тяжестью, словно некая злая воля вознамерилась запереть меня в темнице бесчувствия. Слабость, ужасающая в своем проявлении, обездвижила меня в считанные мгновения, и я не успела даже осознать, как рухнула на руки мужа своего. Меня трясли неистово, и крики отчаяния доносились до моего слуха: «Воды! Воды!». Но что окончательно выбило меня из колеи и повергло в непостижимый трепет, так это – ритмичный, словно погребальное тиканье старинных часов, стук. Стук сей был вовсе не тот, что у домашнего хронометра, но тот, что по обыкновению разносится по окрестностям, когда неумолимый дятел долбит клювом по дубу старому в безуспешных поисках поживы.


Однажды в полночь, изнуренная мрачными раздумьями, я погрузилась в забытье прямо у письменного стола. В то время я носила под сердцем первенца нашего с многоуважаемым графом – ту хрупкую жизнь, еще не явившуюся на свет, но уже являвшую собой некое подобие трепетного зародыша. Лишь несколько дней минуло с тех пор, как я узнала о своем благословенном положении. В этот решающий миг, казалось бы, я должна была беречь себя пуще прежнего, но внезапно ощутила легкое, едва уловимое недомогание. И словно гром среди ясного неба, меня объял всепоглощающий, леденящий душу ужас. Тот самый первобытный страх, что мог бы возникнуть лишь перед лицом неминуемой катастрофы. И вновь, словно зловещий колокол, в ушах моих раздался этот проклятый стук. Тот самый дятел, что безжалостно терзал мой висок, вновь вторгся в мое помраченное сознание.
Мы жили с графом в относительном комфорте, но поместье наше скорее напоминало мрачный склеп, нежели роскошную виллу аристократов. Искаженное болезнью зрение превратило гобелены на стенах в жуткие картины, из хаотичных обрывков складывающиеся в чудовищное изображение дятла, огромного, как колосс, и стремящегося обрушить на нас всю свою ярость. Если бы мой еще не рожденный ребенок услышал те душераздирающие крики, что исторгала моя истерзанная глотка, боюсь, его нежная душа не выдержала бы этого кошмара. Мой муж, ах, мой несчастный муж! Охваченный паникой, он перевернул вверх дном весь дом, примчавшись на мои отчаянные вопли, но к тому моменту меня уже сковал леденящий паралич.


...тогда же из глубин памяти всплыл предсмертный сон, посетивший меня в мрачные минуты припадка.
В том видении я узрела себя в ванне, что покоилась в моей уборной. Не было бы то зрелище столь гнетущим, и не содрогнулась бы душа моя, не будь ванна сия наполнена не водою животворящей, но... кровью. Эта алая смерть, что зловеще переливалась под тусклым светом луны, не служила символом надежд моих. Она была зловещим предзнаменованием, не сулившим ничего, кроме горчайших бед. В ушах моих вновь раздался проклятый стук дятла, что с неистовой яростью терзал то ли стены сего древнего поместья, то ли самую сущность мою, и фоном слышались мне крики. Жалобные крики младенца. А на руках моих, как я позднее осознала, покоилось крохотное, бездыханное тельце ребенка. Та самая жизнь, что я носила под сердцем, в этом кошмарном сне предстала мертвой. Та Роза, что яростно к груди своей прижимала я, здесь завядшей явилась...
Что было особенно противоестественным для меня, будущей матери, так это то, что я испытывала к этому мертвому созданию чувство привязанности, кратно превышающее то, что я могла бы питать к ребенку живому, отчего поразил меня страх такой, который я не выдержала бы, но мной овладело какое-то неподдельное безразличие к чувствам собственным. И несмотря на весь ужас, что словно той самой кровью обливал голову, сохранила я невозмутимость в лице…
Стук дятла проклятого не унимался, он долбил в голову мою с непрестанной силой, пока в один миг не смолк окончательно…