То было нечто, что являло собой припадок, вмиг повергший меня в состояние оцепенения, словно обратилась я в одночасье в изваяние из камня, или статую, скованную льдом. А веки мои налились свинцовой тяжестью, словно некая злая воля вознамерилась запереть меня в темнице бесчувствия. Слабость, ужасающая в своем проявлении, обездвижила меня в считанные мгновения, и я не успела даже осознать, как рухнула на руки мужа своего. Меня трясли неистово, и крики отчаяния доносились до моего слуха: «Воды! Воды!». Но что окончательно выбило меня из колеи и повергло в непостижимый трепет, так это – ритмичный, словно погребальное тиканье старинных часов, стук. Стук сей был вовсе не тот, что у домашнего хронометра, но тот, что по обыкновению разносится по окрестностям, когда неумолимый дятел долбит клювом по дубу старому в безуспешных поисках поживы.


Однажды в полночь, изнуренная мрачными раздумьями, я погрузилась в забытье прямо у письменного стола. В то время я носила под сердцем первенца нашего с многоуважаемым графом – ту хрупкую жизнь, еще не явившуюся на свет, но уже являвшую собой некое подобие трепетного зародыша. Лишь несколько дней минуло с тех пор, как я узнала о своем благословенном положении. В этот решающий миг, казалось бы, я должна была беречь себя пуще прежнего, но внезапно ощутила легкое, едва уловимое недомогание. И словно гром среди ясного неба, меня объял всепоглощающий, леденящий душу ужас. Тот самый первобытный страх, что мог бы возникнуть лишь перед лицом неминуемой катастрофы. И вновь, словно зловещий колокол, в ушах моих раздался этот проклятый стук. Тот самый дятел, что безжалостно терзал мой висок, вновь вторгся в мое помраченное сознание.
Мы жили с графом в относительном комфорте, но поместье наше скорее напоминало мрачный склеп, нежели роскошную виллу аристократов. Искаженное болезнью зрение превратило гобелены на стенах в жуткие картины, из хаотичных обрывков складывающиеся в чудовищное изображение дятла, огромного, как колосс, и стремящегося обрушить на нас всю свою ярость. Если бы мой еще не рожденный ребенок услышал те душераздирающие крики, что исторгала моя истерзанная глотка, боюсь, его нежная душа не выдержала бы этого кошмара. Мой муж, ах, мой несчастный муж! Охваченный паникой, он перевернул вверх дном весь дом, примчавшись на мои отчаянные вопли, но к тому моменту меня уже сковал леденящий паралич.


...тогда же из глубин памяти всплыл предсмертный сон, посетивший меня в мрачные минуты припадка.
В том видении я узрела себя в ванне, что покоилась в моей уборной. Не было бы то зрелище столь гнетущим, и не содрогнулась бы душа моя, не будь ванна сия наполнена не водою животворящей, но... кровью. Эта алая смерть, что зловеще переливалась под тусклым светом луны, не служила символом надежд моих. Она была зловещим предзнаменованием, не сулившим ничего, кроме горчайших бед. В ушах моих вновь раздался проклятый стук дятла, что с неистовой яростью терзал то ли стены сего древнего поместья, то ли самую сущность мою, и фоном слышались мне крики. Жалобные крики младенца. А на руках моих, как я позднее осознала, покоилось крохотное, бездыханное тельце ребенка. Та самая жизнь, что я носила под сердцем, в этом кошмарном сне предстала мертвой. Та Роза, что яростно к груди своей прижимала я, здесь завядшей явилась...
Что было особенно противоестественным для меня, будущей матери, так это то, что я испытывала к этому мертвому созданию чувство привязанности, кратно превышающее то, что я могла бы питать к ребенку живому, отчего поразил меня страх такой, который я не выдержала бы, но мной овладело какое-то неподдельное безразличие к чувствам собственным. И несмотря на весь ужас, что словно той самой кровью обливал голову, сохранила я невозмутимость в лице…
Стук дятла проклятого не унимался, он долбил в голову мою с непрестанной силой, пока в один миг не смолк окончательно…

Я жаждала уверовать в его слова всем сердцем, ибо он не единожды являл мне, что любовь способна сотворить чудеса с самой душой. И сие подтвердилось вновь, когда приблизился час рождения дочери моей. Та малая жизнь, что во сне моем предстала мертвой, оказалась живою и пышущей здоровьем. И тогда, как корчилась я от мук родовых, а лекари суетились вокруг меня, твердя, что носить дитя мне было заказано, ибо родится оно либо мертвым, либо навеки ущербным, я противилась их словам всем своим существом. Даже мученическая боль, пронзающая меня с каждой минутой, не могла сломить меня. Я видела лишь лик мужа моего, пристально взирающего на меня, сжимающего мою руку со всей своею силой. Я слыхала множество историй о том, как мужья покидали своих жен, терзающихся в родах, и бежали в объятия любовниц. И россказней от родных наслушалась немало. Но мысли о том, что всё сие могло оказаться правдою, угасли на глазах моих, когда муж мой оставался рядом со мной все часы мучений. Мне даже захотелось разрыдаться от того благоговейного чувства благодарности, что обвило меня своими руками. Но какое счастье отразилось на лицах наших, когда, спустя бесконечность времени, лекари возвестили, что дочь наша выжила и родилась здоровой и телом, и духом! Какими сладостными были минуты, когда муж мой нес на руках малышку, закутанную в золотые пелены, расшитые гобеленами, почти тождественными тем, что украшали стены моих покоев! Какое упоение доставило моим ушам услышать ее имя!
— Роза, — утирая слезы пальцами, произнес муж мой, — Увидела свет Роза!
Новорожденную графиню, после того как ее крохотное личико омыли платком, смоченным в розовой воде, озарило искреннее счастье вдохнуть жизнь в первые часы, отраженное на ее столь ранней, но уже очаровательной гримасе. Хоть и смущало то обстоятельство, что находилась она среди толпы людей, отчего немало плакала, но вскоре тишина оросила наши покои.


Гуляла я с напускным весельем по полям, расцветавшим и облачавшимся в багрянец, сливавшийся с лазурью и лиловым с каждым шагом. Отгоняла я мысли о том, что все может обернуться мраком, однако, увы, судьба распорядилась иначе...
Лишь коснулась я одного из цветков, как ощутила скованность, словно заперта в тесной гробнице. То смутило меня, породив подозрения, однако все словно обрело зловещий смысл, когда донесся до слуха моего тот режущий, до боли знакомый стук. Дятел...
На сей раз он ощущал себя властелином в сновидении моем. Ибо, как открыла я очи, оказалась в месте, где не проникал ни единый луч света. Как жаждала я вздохнуть свободно! Но вместо того… находилась я в том месте, где дыханию нет места. Холодно… до костей пробирает. Словно объятия земли сковывают меня.