Дождь
Надпись на «Kниге степи»
Она со мной. Наигрывай,
Лей, смейся, сумрак рви!
Топи, теки эпиграфом
К такой, как ты, любви!
Снуй шелкопрядом тутовым
И бейся об окно.
Окутывай, опутывай,
Ещё не всклянь темно!
— Ночь в полдень, ливень — гребень ей!
На щебне, взмок — возьми!
И — целыми деревьями
В глаза, в виски, в жасмин!
Осанна тьме египетской!
Хохочут, сшиблись, — ниц!
И вдруг пахнуло выпиской
Из тысячи больниц.
Теперь бежим сощипывать,
Как стон со ста гитар,
Омытый мглою липовой
Садовый Сен-Готард.
Борис Леонидович Пастернак, 1917
Картина: Станислав Юлианович Жуковский. После дождя. 1910-е
Холст, масло
Частная коллекция
Надпись на «Kниге степи»
Она со мной. Наигрывай,
Лей, смейся, сумрак рви!
Топи, теки эпиграфом
К такой, как ты, любви!
Снуй шелкопрядом тутовым
И бейся об окно.
Окутывай, опутывай,
Ещё не всклянь темно!
— Ночь в полдень, ливень — гребень ей!
На щебне, взмок — возьми!
И — целыми деревьями
В глаза, в виски, в жасмин!
Осанна тьме египетской!
Хохочут, сшиблись, — ниц!
И вдруг пахнуло выпиской
Из тысячи больниц.
Теперь бежим сощипывать,
Как стон со ста гитар,
Омытый мглою липовой
Садовый Сен-Готард.
Борис Леонидович Пастернак, 1917
Картина: Станислав Юлианович Жуковский. После дождя. 1910-е
Холст, масло
Частная коллекция
Две розы
Перед воротами Эдема
Две розы пышно расцвели,
Но роза — страстности эмблема,
А страстность — детище земли.
Одна так нежно розовеет,
Как дева, милым смущена,
Другая, пурпурная, рдеет,
Огнём любви обожжена.
А обе на Пороге Знанья…
Ужель Всевышний так судил
И тайну страстного сгоранья
К небесным тайнам приобщил?!
Николай Степанович Гумилёв, 27 июня 1911
Павел Варфоломеевич Кузнецов. Розы в саду. 1940-е
Холст, масло
Частная коллекция
Перед воротами Эдема
Две розы пышно расцвели,
Но роза — страстности эмблема,
А страстность — детище земли.
Одна так нежно розовеет,
Как дева, милым смущена,
Другая, пурпурная, рдеет,
Огнём любви обожжена.
А обе на Пороге Знанья…
Ужель Всевышний так судил
И тайну страстного сгоранья
К небесным тайнам приобщил?!
Николай Степанович Гумилёв, 27 июня 1911
Павел Варфоломеевич Кузнецов. Розы в саду. 1940-е
Холст, масло
Частная коллекция
Имя твое...
Имя твое означает победу
И знаменует мое бытие.
Я передам невозбранному бреду
Победоносное имя твое.
Имя твое отдает земляникой —
Спелой, просолнечной, земляной.
Ягодой алой подругу окликай —
Свежей викторией, светом хмельной.
Имя твое обессмертил Кнут Гамсун.
Северность в южных таится чертах.
Имени этому сладко предамся,
Боль оставляющему на устах!
Игор Северянин
Картина: Пётр Петрович Кончаловский. Натюрморт с клубникой. 1955
Холст, масло. 45.5×61.3 см
Частная коллекция
Имя твое означает победу
И знаменует мое бытие.
Я передам невозбранному бреду
Победоносное имя твое.
Имя твое отдает земляникой —
Спелой, просолнечной, земляной.
Ягодой алой подругу окликай —
Свежей викторией, светом хмельной.
Имя твое обессмертил Кнут Гамсун.
Северность в южных таится чертах.
Имени этому сладко предамся,
Боль оставляющему на устах!
Игор Северянин
Картина: Пётр Петрович Кончаловский. Натюрморт с клубникой. 1955
Холст, масло. 45.5×61.3 см
Частная коллекция
17 (11) июля 1911 года состоялся первый в России автопробег военных грузовиков.
"В 11 часов утра военные грузовики выстроились у Летнего сада и по сигналу пустились в путь. Все грузовики проследовали в колоннах на дистанции 80 шагов... Весь пробег до Москвы прошел благополучно, несмотря на неважное шоссе и плохие мосты".
Из журнала "Нива"
"В 11 часов утра военные грузовики выстроились у Летнего сада и по сигналу пустились в путь. Все грузовики проследовали в колоннах на дистанции 80 шагов... Весь пробег до Москвы прошел благополучно, несмотря на неважное шоссе и плохие мосты".
Из журнала "Нива"
"Премия Нобеля. 26-го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина. Уклониться — изъявить протест. Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее — Горький. Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи. Но — так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому… Впрочем, третий кандидат был Мережковский, и он также несомненно больше заслуживает Нобеля, чем Бунин, ибо, если Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи, то Мережковский эпоха конца эпохи, и влияние его и в России и за границей несоизмеримо с Буниным, у которого никакого, вчистую, влияния ни там, ни здесь не было. А Посл<едние> Новости, сравнивавшие его стиль с толстовским (точно дело в «стиле», т. е. пере, которым пишешь!), сравнивая в ущерб Толстому — просто позорны. Обо всём этом, конечно, приходится молчать".
Марина Ивановна Цветаева. Из письма к Анне Тесковой
Марина Ивановна Цветаева. Из письма к Анне Тесковой
О да, любовь вольна, как птица,
Да, всё равно — я твой!
Да, всё равно мне будет сниться
Твой стан, твой огневой!
Да, в хищной силе рук прекрасных,
В очах, где грусть измен,
Весь бред моих страстей напрасных,
Моих ночей, Кармен!
Я буду петь тебя, я небу
Твой голос передам!
Как иерей, свершу я требу
За твой огонь — звездам!
Ты встанешь бурною волною
В реке моих стихов,
И я с руки моей не смою,
Кармен, твоих духов…
И в тихий час ночной, как пламя,
Сверкнувшее на миг,
Блеснёт мне белыми зубами
Твой неотступный лик.
Да, я томлюсь надеждой сладкой,
Что ты, в чужой стране,
Что ты, когда-нибудь, украдкой
Помыслишь обо мне…
За бурей жизни, за тревогой,
За грустью всех измен, —
Пусть эта мысль предстанет строгой,
Простой и белой, как дорога,
Как дальний путь, Кармен!
Александр Александрович Блок, 28 марта 1914
Из цикла "Кармен"
Картина: Александр Яковлевич Головин. Испанка в зелёном
Картон, темпера. 69×86 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Да, всё равно — я твой!
Да, всё равно мне будет сниться
Твой стан, твой огневой!
Да, в хищной силе рук прекрасных,
В очах, где грусть измен,
Весь бред моих страстей напрасных,
Моих ночей, Кармен!
Я буду петь тебя, я небу
Твой голос передам!
Как иерей, свершу я требу
За твой огонь — звездам!
Ты встанешь бурною волною
В реке моих стихов,
И я с руки моей не смою,
Кармен, твоих духов…
И в тихий час ночной, как пламя,
Сверкнувшее на миг,
Блеснёт мне белыми зубами
Твой неотступный лик.
Да, я томлюсь надеждой сладкой,
Что ты, в чужой стране,
Что ты, когда-нибудь, украдкой
Помыслишь обо мне…
За бурей жизни, за тревогой,
За грустью всех измен, —
Пусть эта мысль предстанет строгой,
Простой и белой, как дорога,
Как дальний путь, Кармен!
Александр Александрович Блок, 28 марта 1914
Из цикла "Кармен"
Картина: Александр Яковлевич Головин. Испанка в зелёном
Картон, темпера. 69×86 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Каждый день, в час урочный
Я сюда прихожу,
Молчаливый и точный,
И угрюмо гляжу, —
Не видны ли в потоке
Ненавистных теней
Эти бледные щёки,
Это пламя очей,
Эти губы сухие,
Эта строгость чела,
Где проносятся злые
Наваждения зла.
И сегодня я встретил
Ту, кого я так ждал, —
Ту же гордость заметил,
Ту же томность узнал.
Но за нею стремиться
Я в толпе не посмел, —
Мне скорей удалиться
Тайный голос велел.
Фёдор Кузьмич Сологуб, 3 июля 1894
Картина: Константин Алексеевич Коровин. Улица в Виши. 1911
Холст, масло. 65×81 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Я сюда прихожу,
Молчаливый и точный,
И угрюмо гляжу, —
Не видны ли в потоке
Ненавистных теней
Эти бледные щёки,
Это пламя очей,
Эти губы сухие,
Эта строгость чела,
Где проносятся злые
Наваждения зла.
И сегодня я встретил
Ту, кого я так ждал, —
Ту же гордость заметил,
Ту же томность узнал.
Но за нею стремиться
Я в толпе не посмел, —
Мне скорей удалиться
Тайный голос велел.
Фёдор Кузьмич Сологуб, 3 июля 1894
Картина: Константин Алексеевич Коровин. Улица в Виши. 1911
Холст, масло. 65×81 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
19 июля родился Владимир Владимирович Маяковский (1893 - 1930) - один из крупнейших поэтов XX века, футурист; драматург, киносценарист, кинорежиссёр, киноактёр, художник, редактор журналов «ЛЕФ» («Левый фронт»), «Новый ЛЕФ».
Я
ПО МОСТОВОЙ
По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жёстких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле о́блака
застыли
башен
кривые выи —
иду
один рыдать,
что перекрёстком
ра́спяты
городовые.
Я
ПО МОСТОВОЙ
По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жёстких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле о́блака
застыли
башен
кривые выи —
иду
один рыдать,
что перекрёстком
ра́спяты
городовые.
Скрипка и немножко нервно
Скрипка издёргалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
«Хорошо, хорошо, хорошо!»
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушёл.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
«Что это?»
«Как это?»
А когда геликон —
меднорожий,
потный,
крикнул:
«Дура,
плакса,
вытри!» —
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне — наплевать!
Я — хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А?»
Владимир Владимирович Маяковский, 1914
Картина: Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Скрипка. 1916
Холст, масло. 54 x 88 см
Одесский художественный музей, Украина
Скрипка издёргалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
«Хорошо, хорошо, хорошо!»
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушёл.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
«Что это?»
«Как это?»
А когда геликон —
меднорожий,
потный,
крикнул:
«Дура,
плакса,
вытри!» —
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне — наплевать!
Я — хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А?»
Владимир Владимирович Маяковский, 1914
Картина: Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Скрипка. 1916
Холст, масло. 54 x 88 см
Одесский художественный музей, Украина
Портсигар в траву
ушёл на треть.
И как крышка
блестит
наклонились смотреть
муравьишки всяческие и травишка.
Обалдело дивились
выкрутас монограмме,
дивились сиявшему серебром
полированным,
не стоившие со своими морями и горами
перед делом человечьим
ничего ровно.
Было в диковинку,
слепило зрение им,
ничего не видевшим этого рода.
А портсигар блестел
в окружающее с презрением:
- Эх, ты, мол,
природа!
Владимир Владимирович Маяковский
Картина: Давид Давидович Бурлюк. Владимир Маяковский. 1925
Карандаш, бумага, уголь.
Частная коллекция
ушёл на треть.
И как крышка
блестит
наклонились смотреть
муравьишки всяческие и травишка.
Обалдело дивились
выкрутас монограмме,
дивились сиявшему серебром
полированным,
не стоившие со своими морями и горами
перед делом человечьим
ничего ровно.
Было в диковинку,
слепило зрение им,
ничего не видевшим этого рода.
А портсигар блестел
в окружающее с презрением:
- Эх, ты, мол,
природа!
Владимир Владимирович Маяковский
Картина: Давид Давидович Бурлюк. Владимир Маяковский. 1925
Карандаш, бумага, уголь.
Частная коллекция
И вновь - порывы юных лет,
И взрывы сил, и крайность мнений...
Но счастья не было - и нет.
Хоть в этом больше нет сомнений!
Пройди опасные года.
Тебя подстерегают всюду.
Но если выйдешь цел - тогда
Ты, наконец, поверишь чуду,
И, наконец, увидишь ты,
Что счастья и не надо было,
Что сей несбыточной мечты
И на полжизни не хватило,
Что через край перелилась
Восторга творческого чаша,
Что всё уж не моё, а наше,
И с миром утвердилась связь,-
И только с нежною улыбкой
Порою будешь вспоминать
О детской той мечте, о зыбкой,
Что счастием привыкли звать!
Александр Александрович Блок, 1912
Картина: Константин Андреевич Сомов. Портрет Александра Блока. 1907
Бумага, графитный карандаш, гуашь, цветной карандаш. 38 x 30 см Государственная Третьяковская галерея
И взрывы сил, и крайность мнений...
Но счастья не было - и нет.
Хоть в этом больше нет сомнений!
Пройди опасные года.
Тебя подстерегают всюду.
Но если выйдешь цел - тогда
Ты, наконец, поверишь чуду,
И, наконец, увидишь ты,
Что счастья и не надо было,
Что сей несбыточной мечты
И на полжизни не хватило,
Что через край перелилась
Восторга творческого чаша,
Что всё уж не моё, а наше,
И с миром утвердилась связь,-
И только с нежною улыбкой
Порою будешь вспоминать
О детской той мечте, о зыбкой,
Что счастием привыкли звать!
Александр Александрович Блок, 1912
Картина: Константин Андреевич Сомов. Портрет Александра Блока. 1907
Бумага, графитный карандаш, гуашь, цветной карандаш. 38 x 30 см Государственная Третьяковская галерея
20 июля родился Михаил Леонидович Лозинский (1886 — 1955) — поэт-акмеист, переводчик.
Мысль
Воззвал ли Бог миров кочующих узоры
Иль призрак имени сплетеньем их творим,
То свиток, манием развёрнутый моим.
Мой возглас разбудил дремавшие просторы.
И этот день кругом мои пролили взоры,
И, ярко сплавивши грядущее с былым,
Я — и костёр, и свет, и уходящий дым,
И в вечности моей планет несутся хоры.
Я видел этот мир. Он был лишь отблеск мой.
В моей груди звучал твой голос золотой,
Твой, солнце, колокол, в торжественности синей.
Я только миг дышал. Но только он — живой.
Я мыслил, человек, в сияющей пустыне,
И — следом огненным — я не прейду отныне.
1909
Мысль
Воззвал ли Бог миров кочующих узоры
Иль призрак имени сплетеньем их творим,
То свиток, манием развёрнутый моим.
Мой возглас разбудил дремавшие просторы.
И этот день кругом мои пролили взоры,
И, ярко сплавивши грядущее с былым,
Я — и костёр, и свет, и уходящий дым,
И в вечности моей планет несутся хоры.
Я видел этот мир. Он был лишь отблеск мой.
В моей груди звучал твой голос золотой,
Твой, солнце, колокол, в торжественности синей.
Я только миг дышал. Но только он — живой.
Я мыслил, человек, в сияющей пустыне,
И — следом огненным — я не прейду отныне.
1909
21 июля родился Давид Давидович Бурлюк (1882 — 1967) — поэт и художник, один из основоположников футуризма. Брат Владимира и Николая Бурлюков.
Моя доброта
— Я люблю каждого встречного,
Но многие отвращают зрак —
Мне указав на меч нагой
Иль искупление в пятак!
У меня бесконечная нежность —
С добрыми я заодно —
Но часто уловка — небрежность
Брошена сердца дно!
И я любить не устану —
Я возрождаюсь любя,
Так Феникс — сильнее Титана,
Пепле себя погребя!
— Но как поступаешь с недобрыми
— Миру дающими злослова —
С поступками кобрами,
Шипящими — родятся едва?
Не знающими звонкорадости,
Забывшими про цветок?
— Их поражу своей младостью —
— Обхожу через мост иль прыжок!!
Моя доброта
— Я люблю каждого встречного,
Но многие отвращают зрак —
Мне указав на меч нагой
Иль искупление в пятак!
У меня бесконечная нежность —
С добрыми я заодно —
Но часто уловка — небрежность
Брошена сердца дно!
И я любить не устану —
Я возрождаюсь любя,
Так Феникс — сильнее Титана,
Пепле себя погребя!
— Но как поступаешь с недобрыми
— Миру дающими злослова —
С поступками кобрами,
Шипящими — родятся едва?
Не знающими звонкорадости,
Забывшими про цветок?
— Их поражу своей младостью —
— Обхожу через мост иль прыжок!!
Всего лишь двести лет назад
Сожгли здесь ведьму на костре…
Священник был ужасно рад
Как прут последний догорел.
Всего лишь двести лет назад
В Сейлеме знали: святость, грех
И каждый тем был чётко занят,
Что грыз греха орех.
Давид Давидович Бурлюк
Картина: Давид Давидович Бурлюк. Ведьмы. 1922
Холст, масло. 20×25.5 см
Частное собрание
Сожгли здесь ведьму на костре…
Священник был ужасно рад
Как прут последний догорел.
Всего лишь двести лет назад
В Сейлеме знали: святость, грех
И каждый тем был чётко занят,
Что грыз греха орех.
Давид Давидович Бурлюк
Картина: Давид Давидович Бурлюк. Ведьмы. 1922
Холст, масло. 20×25.5 см
Частное собрание