И самый вообще позитивный опыт с редакцией (Кобрин, Кобылин)

Вновь про границу, которая полагается как мерцающая и случайная в наблюдении (общее Я) и не-наблюдении (частное Я). Шеллинг настойчиво определяет границу (в самом широком ее понятии: межа, веха, рубеж, но необходимо между) как случайную и для субъекта, и для собственно вещи самой по себе. Противоречие, которое разворачивается, таким образом, внутри общего, обобщенного Я, между субъектом и объектом, снимается и удерживается одновременно внутри тождества обобщенного Я: "...магией созерцания, — добавит Шеллинг, — две деятельности соединяются и в качестве положенных в едином тождественном субъекте (интеллигенции) выступают как деятельности не относительно, а абсолютно противоположные друг другу". Позднее в "бытие и ничто суть одно" Гегель развернет внутреннюю структуру сообщничества принципа тождества и фигуры противоречия. Но, как порядочный философ, Шеллинг обещает также дедуцировать материю, поскольку собирается отказаться (вслед за Кантом) от любой догматики. И здесь, кажется, сердце взаимообратимости объекта и субъекта в процессе продуцирования реальности. И тут вновь в игру вступает противоречие. Ибо эмпирические "я" и множество "не-я" (буквально: вещи) аксиоматически задаются как позитивная и негативная; вероятно, коль скоро те по сути противоположны. Материя как множество "не-я" (все-таки начинаю видеть "Парменида", откуда растут ноги) есть бесконечно расширяющееся, и таким образом нечто должно его ограничивать. Но следите за руками. Во-первых, я не могу уловить, насколько постоянны сказуемые негативности и позитивности, приписываемые членам пропозиции. Однако, собственно трансцендентально дедуцированной материи приписывается страсть к расширению, да-да, трансцендентально дедуцированной материи приписывается страсть к действительному расширению, — как если бы это было сказано физиком. И, соответственно, это ее иное, ее противоположное, ограничивает это расширение в бесконечность. В этом суть шеллингианского антидогматизма. Но возвращаясь к границе: она абсолютно случайна. Но эта ее случайность есть общее и вещи, и меня. Как и сама граница.

Позвали на круглый стол про очередное переизобретение любви, после долгих раздумий долгие раздумья и проч. Долгие, ибо я не эксперт, и долгие, ибо думаю, что пора бы заняться чем-то еще, кроме бесконечной спекулятивной деконструкции. Которая, конечно, порождает собственную спекулятивную же экономику. Ибо деконструкции не помогут, если ты долбоеб.

Отчетливо помню 3-й курс, когда стало понятно, что нужно заниматься фундаментальными проблемами философии. И уже позже — что по сути оно и есть сегодня подлинно феминистский жест. Ну а стихи стихами.

О развитии диалектики к экзистенциализму. Итак... Шеллинг говорит об абсолютной и эмпирической интеллигенциях (будущий дух), где под первой понимается нечто все (субстанция) как положенное вне времени, а под второй же — ограниченная, эмпирическая, частная интеллигенция, которая конструирует порядок представлений, структурированный структурированный временем, где это последнее — превращенное в объект внутреннее чувство, и пространством, где пространство — превращенное в объект внешнее чувство. Сам ряд — на то речь идет о шеллингианском трансцендентализме — объективен как произведение духа (нашего обобщенного, общего Я, интеллигенции): абсолютная интеллигенция разворачивает себя безвременно, — то есть вечно, — но необратимо. Как мы вообще к ней приходим? эту абсолютную интеллигенцию мы увидим в тот момент, когда cogito будет раскалываться надвое: на субъект и объект. Таким образом, чтобы увидеть это S=O нередуцируемое различие, сохраняющееся в тождестве, где фихтеанское Я есмь Я — абсолютное основоположение всякой науки, нам потребуется дедуцировать нечто третье. Что и позволит увидеть нередуцируемое различие формы S=O в cogito. Трансцендентально обоснованная форма S=O обосновывает объективность как факт, который порождает борьба двух деятельностей: Я и не-Я (иначе, если не будет субъекта, не будет и объекта — это простая истина). Эмпирическая интеллигенция оказывается живой, покуда эта борьба продолжается. Но причем здесь экзистенциализм? Попробую издалека. Самое сложное для меня сейчас — это понять онтологический, а не эпистемический статус абсолютной интеллигенции (и абсолютного духа Гегеля). Но суть в том, что при, скажем так, неотслеживаемом переходе к ограниченной интеллигенции эта последняя становится таковой благодаря (о, кэп) собственно ограничению: я — не-все, я что-то конкретное, я философ, поэт, я женщина, я из Грозного, ношу очки, я — не-все. Тем не менее, каждый раз, будучи обречена на возвращение к самой себе из созерцания себя созерцающей, т.е. конкретной, я вижу как тождество, так и минимальный зазор, зазор формы S=O, который превращается в противоречие. Это моя негативность, с которой каждый раз приходится иметь дело. Объективация, само-объективация cogito есть то, что позволяет мне реализовывать себя как набросок, как проект.

На этой само-объективации cogito кончается мое десятое 8 марта. Иронично, не правда ли?
И третье — не на улице.
Но дай бог не последнее в нашей великой стране.
С праздником! Мы продолжим бороться.

Добралась к тому самому месту: интеллигенция (абсолютная) разворачивается как органическое единство. Этот процесс будет назван второй эпохой: эпохой продуцирования, где последняя — некое неизбежное движение интеллигенции. Но есть кое-что, что я никак не могу разобрать: итак, Шеллинг пишет, что для того, чтобы наблюдать последовательность как последовательность (к идее которой его подводит дедуцированная причинность), необходимо вновь нечто третье, что не будет ни этой интеллигенцией, ни собственно ее разворачиванием как природы: "...субстанциональное в этой бесконечной последовательности — не что иное, как сам абсолютный синтез, который не возник, а существует от века"; "не что иное, как", неиное — Николай Кузанский так говорит о тождестве растождествленной с собой вещи из/(в)нутри абсолюта. Органическое целое понимается как изображение этой развертки, но в эмпирической интеллигенции, залог которой обеспечивается когитарной формой S=O. Но в каких в этот момент (т.е. в любой момент повседневного пребывания, допустим, моего в мире) отношениях находятся абсолютная (АИ) и ограниченная интеллигенции (ОИ)? иначе говоря, вот это третье, АИ, и один из пропозициональных членов, субъект, ОИ? поскольку подразумевается, что абсолютная интеллигенция совершает круг, или, по крайней мере, стремится его совершить (вероятно, из-за своей природы, завязанной на Я есмь Я, который и реконцептуализирует молодой Шеллинг), стремясь, таким образом, выйти из своего эмпирического двойника (ведь так или иначе, Я = Я как АИ и Я = не-Я как ОИ; объект не может быть дублирован, ибо не первичен), и... Способна ли я созерцать себя созерцающей, и как причастна (ли) к этому абсолютная интеллигенция? или же речь идет о том, что не может быть схвачено на уровне частной интеллигенции? При том, что определенно может быть дедуцировано как АИ. Трансцендентальное же обоснование параллелизму природы и интеллигенции (ОИ) или: т.н. "произвольных представлений" (в противовес "непроизвольным") с органическими изменениями Шеллинг не даст (и признает это). Но еще раз, в следующей схеме: произвольные представления интеллигенции & органические изменения versus непроизвольные представления интеллигенции & органические изменения. В чем вообще разница? А разница, вроде бы, в свободе, но есть и онтологическая ставка: если вторая оппозиция — эмпирическое Я и не-Я обобщенной природы (вещи аффицируют, я поддаюсь, хотя, если я кантианец, и даю им закон), то, наконец, вторая — отношение абсолютной интеллигенции и природы, мира. Иначе говоря, вот, например, эволюция по Дарвину получится произвольной, если мы заключаем от первой пропозиции: так эволюция разворачивается самими свободой и бесконечностью АИ. Шеллинг, как я уже сказала выше, признает, что не способен трансцендентально обосновать этот параллелизм, но потому и прибегает к идее особой предустановленной гармонии, — которая пока лишь декларативно остается антидогматической.

К диалектике воли и судьбы. В "Старшей Эдде" и вообще скандинавском эпосе меня всегда занимает то особое качество воли, которое структурирует отношение именно к судьбе у богов и героев и берется как должное. Один узнает о Рагнарек, но принимает пророчество; вырывает себе глаз, поскольку ему требуется знание, которым обладает тролль. Тор вкладывает руку в пасть Фенриру, чтобы усыпить его бдительность и заковать его магической цепью. Все это боги и герои производят, не моргнув и глазом: имея мужество принять свою судьбу, они, тем не менее, производят решение ее принять, и производят его в каждый момент судьбоносного времени.
В западноевропейской традиции дело обстоит вовсе не так. Боги и герои Греции, и Платон здесь совершенно справедлив, зачастую низки и малодушны: так, Прометей прикованный без устали напоминает, кто дал человеку огонь и научил ремеслу, кто, в общем-то, стал героем, но взять ответственность за решение не может, в то время как он был уведомлен о последствиях своих действий. Диспуты средних веков опустим. Опустим и Канта, о чьей концептуализации воли я часто пишу. Но так вот, к чему это я. А вот на сцене появляется Сартр, появляется "Бытие и ничто": "человек всегда есть то, что он не есть", и понятие воли, довольно, скажем так... победительское. Надо стремиться, скажет он, к тому, чтобы обладать таким качеством воли, которое приписывается богу. На практике это означает, что любая ситуация моей жизни абсолютно самотождественна, это я произвожу ее как таковую: абсолютно равную самой себе и, что самое важное, равную мне самой. Что, конечно, в связи с тем, что человек есть проект, решительно невозможно. Но так же решительно невозможно в мире угнетения; поэтому негативность приобретает нелицеприятные черты. У Сартра она и действительно часто вязкая и страшная. (Но негативность может быть совсем другой — в другом мире.) Ну так вот, воля и судьба. Скандинавский эпос предлагает иное решение проблемы, — которая, кстати, в то же самое время активно поднимается в первых университетах в западноевропейскую схоластическую эпоху: предопределение versus свобода воли. Я могу знать о своей судьбе, могу знать неотвратимо (сказал бы викинг), но это не помешает ее достойно принять, собственно судьбу изменив. Поскольку это решение — единственное место, недоступное даже богу.

Сегодня повсюду обыски: Санкт-Петербург, Москва, Нижний, даже Ульяновск и Самара.
Нет, сами не работают и никому спокойно работать не дают.

Вообще нечто вроде гордости за соотечественников — поскольку люди делают свое дело у себя дома несмотря ни на что: оказывают помощь социально незащищенным и реформируют инфрастуктуру — собирают деньги заключенным женщинам и всем политзаключенным, работают с бездомными и в ПНИ и многое прочее, занимая при этом позицию. Это адски круто. Все прочее — это просто повторение, не влияющее на общий ход истории, покуда то не колонизирует весь разум

Ведь — скажет Джордж Мартин устами Арьи Старк — fear cuts deeper than swords

В общем, "от рефлексии до абсолютного акта воли", иначе говоря, от третьей эпохи, завершающей теоретическую философию, — к практической как области свободы (необходимости, спаянной с возможным: так бы это определила я, — рабочей гипотезой). Итак, Ш. требовалось объяснить, как абсолютная интеллигенция раскалывается надвое, на субъект и объект, оставаясь, тем не менее, гарантом объективности, той базовой точкой, из которой S=O реализует себя. Поэтому Ш. определяет интеллигенцию как образ действия. Вот это последнее и предлагается... абстрагировать: абстрагированное, это действие интеллигенции (равное самой интеллигенции, видимо ограниченной) уже не совпадает с объектом. И благодаря этому абстрагированию образа действия (превращения его в абстракцию) мы вдруг понимаем: различие изначально положено; если бы различие не было положено — на подходе к рефлексии-абстракции, — мы не были бы способны говорить об их тождестве. Короче говоря: речь идет о понятии и объекте (вещи), которые имеют в соотношении вид:

1) эмпирический субъект = эмпирический объект (корреляция);
2) эмпирический субъект > абстракция [к образу действия (понятие)] > абстракция как образ действия в чистом виде > осознание тождества субъекта и объекта в его образе действия;
3) абсолютный субъект как субъект рефлексии этого тождества
и,
4) следовательно, различия (между s/o) через акт рефлексии.

Точкой сборки понятия и объекта (вещи) полагается (Кант) схематизм (чувственное созерцание правила); но возникает вопрос Третьей Критики: как нечто подводится под правило? разве не априорно? понятия без созерцания Кант называет пустыми (бессодержательными), созерцания без понятия — "слепыми" (бессмысленными) (КЧР). Объект (вещь, объективное), определяет Ш., есть созерцание plus понятие. Понятие же, и это радикально важное, — образ действия. Так,

объект = созерцание + понятие, где понятие = образ действия

Понятие — это образ действия! sic 🚩

(Никаких у нас концептов для вас нет, извините — только перцепты)

"Объект есть этот определенный объект потому, что я действовал этим определенным образом, но это определенное действие есть понятие; следовательно, объект определяется понятием; тем самым понятие предшествует объекту..." (СТИ), при этом держим в уме, что такое понятие обнаруживается субъектом, созерцание дается объектом, но объективность (!) как р е а л ь н о е вообще обеспечивается тем, что, поднимаясь к рефлексии, я поднимаясь к месту (видения), где могу наконец наблюдать тождество субъекта и объекта, тем самым возводя их к противоречию, ибо субъект и объект необходимо контрадикторны (!). Вот это нихуя, на самом деле

red flag red flag red flag

И вот это уже трансцендентальный схематизм, иначе говоря, правило, по которому создается объект вообще (эмпирический схематизм — то, как создается определенный объект, чувственно созерцаемое правило)

Но не совсем: время является трансцендентальной схемой, принадлежа одновременно как внутреннему, так и внешнему, ибо с т.з. рефлексии время есть форма созерцания, присущая внутреннему чувству (последовательность представлений), но с точки зрения самого созерцания время есть внешнее чувство. Вероятно, речь о том, что я вижу предметы во времени, т.е. не произвожу различие между внутренним и внешним временем, ибо предметы изменяются. И где? Конечно, во времени. Но почему это трансцендентальная схема предмета вообще? "Созерцание происходит время как находящееся постоянно на стадии перехода от А к — А, чтобы затем опосредовать противоречие между противоположностями". "Посредством абстракции снимается схематизм, а с ним и время". Но почему время снимается? Об этом уже видимо на следующей неделе

Но пока пусть будет ещё так

Но это разъеб: переход к практической философии от понятия как образа действия вообще