Сегодня повсюду обыски: Санкт-Петербург, Москва, Нижний, даже Ульяновск и Самара.
Нет, сами не работают и никому спокойно работать не дают.

Вообще нечто вроде гордости за соотечественников — поскольку люди делают свое дело у себя дома несмотря ни на что: оказывают помощь социально незащищенным и реформируют инфрастуктуру — собирают деньги заключенным женщинам и всем политзаключенным, работают с бездомными и в ПНИ и многое прочее, занимая при этом позицию. Это адски круто. Все прочее — это просто повторение, не влияющее на общий ход истории, покуда то не колонизирует весь разум

Ведь — скажет Джордж Мартин устами Арьи Старк — fear cuts deeper than swords

В общем, "от рефлексии до абсолютного акта воли", иначе говоря, от третьей эпохи, завершающей теоретическую философию, — к практической как области свободы (необходимости, спаянной с возможным: так бы это определила я, — рабочей гипотезой). Итак, Ш. требовалось объяснить, как абсолютная интеллигенция раскалывается надвое, на субъект и объект, оставаясь, тем не менее, гарантом объективности, той базовой точкой, из которой S=O реализует себя. Поэтому Ш. определяет интеллигенцию как образ действия. Вот это последнее и предлагается... абстрагировать: абстрагированное, это действие интеллигенции (равное самой интеллигенции, видимо ограниченной) уже не совпадает с объектом. И благодаря этому абстрагированию образа действия (превращения его в абстракцию) мы вдруг понимаем: различие изначально положено; если бы различие не было положено — на подходе к рефлексии-абстракции, — мы не были бы способны говорить об их тождестве. Короче говоря: речь идет о понятии и объекте (вещи), которые имеют в соотношении вид:

1) эмпирический субъект = эмпирический объект (корреляция);
2) эмпирический субъект > абстракция [к образу действия (понятие)] > абстракция как образ действия в чистом виде > осознание тождества субъекта и объекта в его образе действия;
3) абсолютный субъект как субъект рефлексии этого тождества
и,
4) следовательно, различия (между s/o) через акт рефлексии.

Точкой сборки понятия и объекта (вещи) полагается (Кант) схематизм (чувственное созерцание правила); но возникает вопрос Третьей Критики: как нечто подводится под правило? разве не априорно? понятия без созерцания Кант называет пустыми (бессодержательными), созерцания без понятия — "слепыми" (бессмысленными) (КЧР). Объект (вещь, объективное), определяет Ш., есть созерцание plus понятие. Понятие же, и это радикально важное, — образ действия. Так,

объект = созерцание + понятие, где понятие = образ действия

Понятие — это образ действия! sic 🚩

(Никаких у нас концептов для вас нет, извините — только перцепты)

"Объект есть этот определенный объект потому, что я действовал этим определенным образом, но это определенное действие есть понятие; следовательно, объект определяется понятием; тем самым понятие предшествует объекту..." (СТИ), при этом держим в уме, что такое понятие обнаруживается субъектом, созерцание дается объектом, но объективность (!) как р е а л ь н о е вообще обеспечивается тем, что, поднимаясь к рефлексии, я поднимаясь к месту (видения), где могу наконец наблюдать тождество субъекта и объекта, тем самым возводя их к противоречию, ибо субъект и объект необходимо контрадикторны (!). Вот это нихуя, на самом деле

red flag red flag red flag

И вот это уже трансцендентальный схематизм, иначе говоря, правило, по которому создается объект вообще (эмпирический схематизм — то, как создается определенный объект, чувственно созерцаемое правило)

Но не совсем: время является трансцендентальной схемой, принадлежа одновременно как внутреннему, так и внешнему, ибо с т.з. рефлексии время есть форма созерцания, присущая внутреннему чувству (последовательность представлений), но с точки зрения самого созерцания время есть внешнее чувство. Вероятно, речь о том, что я вижу предметы во времени, т.е. не произвожу различие между внутренним и внешним временем, ибо предметы изменяются. И где? Конечно, во времени. Но почему это трансцендентальная схема предмета вообще? "Созерцание происходит время как находящееся постоянно на стадии перехода от А к — А, чтобы затем опосредовать противоречие между противоположностями". "Посредством абстракции снимается схематизм, а с ним и время". Но почему время снимается? Об этом уже видимо на следующей неделе

Но пока пусть будет ещё так

Но это разъеб: переход к практической философии от понятия как образа действия вообще

​«Наступившие будущие» — такова тема 152 номера журнала «Неприкосновенный запас».

Первый материал, задающий тон номеру — стенограмма большой дискуссии, участники которой — Игорь Кобылин, Кирилл Кобрин, Михаил Велижев, Андрей Олейников и Илья Будрайтскис — обсуждают разные аспекты проблемы «наступивших будущих», от исторических до чисто философских.

В прикладном, конкретно-историческом преломлении вопрос будущего обсуждает Алексей Левинсон в своей рубрике «Социологическая лирика».

Образ будущего в модерности особенно тесно связан с тем, что называют «утопией». Теоретические и историко-культурные аспекты данной проблемы обсуждаются в тематическом блоке «(Не)возможность утопий в модерностях», который состоит из статей Лолиты Агамаловой, Самсона Либермана и Игоря Смирнова.

Эти и другие материалы читайте в 152-м номере журнала «НЗ», который можно приобрести на нашем сайте.

Тут выборы, тут диплом про Достоевского (не мой, конечно), а тут еще кое-что. Революция гвоздик.
Не то, чтобы мне не было вовсе о ней известно, как и о газете в единственном экземпляре, который предназначался Салазару, собственно диктатору, который собрал на руинах Первой Республики "Новое государство". И вот тут интересно.
Этот режим зачем-то был назван новым, претендовал на какую-то новизну. Почему?
Читаю, что, кажется, потому, что Новое государство опиралось на корпоративизм, — который позиционировал себя как нечто среднее между прямой демократией и сословным обществом.
Но интересно, что заставляет говорить о новизне и делать эту последнюю принципиальной, подобно тому, как новыми в раннем СССР был и человек, и любовь, и образование.
Что заставляет правых говорить о новизне?
Этот вопрос оказывается важен потому, что я последовательно отстаиваю позицию принципиально левой утопии, и именно постольку, поскольку та претендует на абсолютный novum (словечко Блоха). Было бы интересно написать по этому кейсу.

Вообще очень интересует "новое" в политическом языке, если знаете про такое, напишите, пожалуйста @hyberpierre

А вопрос, что это был за протест и зачем, уравновешивается ответом: он был, допустим, психотерапевтичен.
Странное все же дело. Не вдаваясь в исторические подробности сложносочиненной связи политики и всех наук о душе, следует отметить, что аргумент к психотерапии восходит к тезису: прийти на участок и, увидев единомышленников, осознать себя большинством. И этот тезис имеет политический смысл только в марксистской перспективе, тогда как неолиберализм, подобно Мидасу, обращает все в дерьмо. В такой перспективе он захватывает науки о душе, науки о зрении (видении) как части политической науки, политической практики. Осознание себя большинством, а точнее классом, не просто некий позитивный психологический эффект, но отправная причина, которая вдруг формулируется как эффект (в качестве цели) только исходя из того, что социалистическая политика есть та, которую нельзя называть во избежание признания себя же классом-бенефициарием, такой имеется у них, называющих, страх. И он праздный. Но правда, почему же иначе важная политическая идея преображается в "психотерапевтический" жест? А вот.

Оренбургское дело. Это надо запоминать.

Кошмарная ирония заключается не только в том, что ОМОН и СОБР, занятые поимкой горсти оставшихся акционистов и поиском париков-улик, едут к месту 40 минут, но и в том, что теракт происходит день в день, когда Росфинмониторинг вносит "Международное движение ЛГБТ" в перечень террористов и экстремистов. Трагедия эксплицирует связность правой риторики и неолиберальных структур: пока омоновцы ищут улики в виде женских париков, бизнес оказывается не способен обеспечить ни собственную охрану, ни соблюдение пожарной безопасности, благодаря чему люди гибли не только от рук террористов, но в пожаре: горя и задыхаясь. Это ужас, который обозначает: урок Зимней Вишни 2018 не был усвоен, и вновь злая ирония: ею был начат предыдущий президентский срок. А теперь, когда правительство обсуждает — вновь — снятие моратория на смертную казнь (по террористическим, вероятно, статьям), это уже правда абсолютный Кафка на фоне того, какими террористами оказываются озабочены силовики.

На днях, во время демо-версии двадцатипятилетия Макса, обсуждали с Гошей логическое пространство философии — как пространство, по определению Гоши, в той или иной степени детерминированных от века позиций, претерпевающих в движении времени незначительные коррективы. Парадигмальный пример — три позиции о духе и материи: монизм, дуализм и плюрализм. Защищаемые в разные эпохи, они, тем не менее, не претерпевают сущностных изменений, и каждая из позиций сущностно остается самой собой, подпираемая, быть может, все более тонкими и изощренными аргументами, но так или иначе: собой. Сам по себе аргумент (в такой модуляции, с подобными парадигмальными примерами) не выдерживает критики: действительно, как кажется, вопрос о духе и материи детерминирован тремя позициями, и эти три позиции полагают, собственно, логическое пространство, которое не может быть расширено. Контрпример, на который упирала я, есть пример собственно логики: если Кант в КЧР называет логику совершенной наукой именно потому, что та не претерпела ни изменений, ни, тем паче, революций со времен Аристотеля, который изобрел логику как силлогистику и баста, то Фреге разрушает status quo, знаменуя своей работой переход к совершенно иному явлению — математической логике, которая не просто становится изобретением еще одной позиции, но целиком вытесняет аристотелевский органон и становится парадигмальной и для науки, и философии. Закон непротиворечия, les contradictionis, эта бастилия древности, которую, казалось, невозможно взять, оказывается погребенной: не только диалектикой как логикой любой революции; и не только сложностью, на экспликацию которой претендует франко-немецкая мысль ХХ в., но самой логикой: ее паранепротиворечивыми модуляциями. Это задает как саму логику логического пространства, так и его возможную металогику (металогикой назовет свою работу Н.Васильев, создатель "воображаемой логики", постулирующей удивительное: непротиворечие эмпирично). Изобретается не просто третья позиция по закону (Гераклит / Парменид), но под сомнение может быть поставлена в принципе сама дихотомия. Менее сильный мой аргумент заключался в том, что мы идем путем неизбежной модернизации: задним числом приписывая прорывам и революциям их место в логическом пространстве, мы детерминируем их труд потому, что можем себе позволить на него оглядеться, на подобную полноту. Что, в конечном итоге, не опровергает, впрочем, три действительных позиций о духе и материи и, здесь соглашусь более неуверенно, позиции по свободе воли. Однако я думаю, что как раз революция Фреге, шифты последующих логиков, диалектика и франко-немецкая мысль ХХ в. показывают, что вопрос может быть подвешен. Иначе говоря, тотализирующая позиция неверна.

Хотела еще о логическом времени, но в другой раз. Пока просто вброшу, чтобы не забыть.