опять на общем дурном языке любви: вот это действительно почему-то заставляет сердце замирать

поэтика болтанки, мирская теология шума, небесная песнь, а еще будет Джойс и эхо-мистицизм, Чосер и Сиксу

9 лет академия учит меня тому, как не надо преподавать: не надо спешить, надо учитывать обстоятельства — жизни и речи (обязательно отдельно, обязательно вместе), не перебивать (см. 1: не спешить), если проговариваемое не людоедство, никогда (никогда) не грузить своими крайне важными исследованиями и сомнительными мнениями, если тебя не просят, поощрять, если мыслимо/е впервые как предмет и как акт, даже самую ерунду, никогда не вестись и рассматривать любую свою эмоцию как индикатор возможной <своей> ошибки. Уверена, что очень многое у меня не выходит, но я стараюсь и буду стараться. Самое сложное — учитывать, что память дырява, и ты постоянно все забываешь, забываешь даже тезисы, о которых мог/ла написать целую статью. Это ужасно фрустрирует, но это факт. Как студентка я огромный путь от неспособности вымолвить связное слово до медленного, стального говорения, и очень мало кто был способен разобраться, с чем это было связано, потому что как правило преподавателей никакая педагогика не интересует. Это только отчасти навык.
И так что это было? Оглядываясь назад, я вижу двадцатилетнюю, даже двадцатипятилетнюю себя, осознающую свою огромную от академии зависимость: статус, стипендии, аффилиации, будущее и рабочее прошлое, в которое, кажется, так просто вернуться. И абсолютная сверхвласть преподавателя, который с этой своей плохой рефлексией совершенно может быть не способен отделить зерна от плевел и создать минимальные условия речи. Деррида был прав, говоря о присутствии. Я все еще считаю, что "письмо намного чище", как говорит Делез, письмо не актуализирует условия присутствия, явленность, которая всегда конкретна и часто используется как возможность виктимизации, но глобально все изменилось, потому что этап пройден: вчера был мой последний экзамен, на котором я была абсолютно спокойна. Но мало кто способен понять, почему, и эта проблема в целом представляет собой серьезную драму. Помнится, одна преподавательница сказала мне, что не способна понять, "в чем мой диагноз", почему я сбиваюсь и тороплюсь. Диагноз был прост: депрессия средней тяжести и ставка на академию в отсутствии (впрочем, возможности) других ставок.
Мне самой было не до конца понятно, в чем же он: примерно со второго курса мне удавалось иногда... читать лекции. Иногда! это было похоже на погоду или одержимость, которая неуправляемо дает о себе знать.
Короче, преподавание, думается мне, важная отдельная штука, в которой не надо, ни в коем случае не надо быть просто собой.

Самый сложный сюжет — с возвышенным, очаровательной банальностью непредставимости, которая никак не завязана ни на возможностях и ограничениях языка (соответственно проекты — мимо), ни на возможностях и ограничениях логики, буквально ни на чем и которая абсолютно сама по себе и которой абсолютнейше все равно, что изобретают лингвисты и паралогики, какие мутятся революции и общие языки, чтобы обеспечить поставки нового или просто невыразимого. Непредставимость — это структура чувственности (изначально), которая впервые выходит на авансцену в ХХ в. и посылает куда подальше и фигуративность, и семантику, и становится формой, структурой выражения. Вот тебе и понятие как образ действия, вот тебе и переход. Нет, конечно, когда мы наблюдаем цунами — мы все еще наблюдаем мощь, когда наблюдаем разрушенные города — все еще наблюдаем покинутость размером с палеолит, то есть имеем дело с нормальными замещениями, которые, наверное, можно даже обозначить как-нибудь: типа кроссметанимических <замещений>, вы поняли. Возвышенное, которое по Лиотару становится преобладающей моделью в (понимаем расширительно, включая кино и литературу) искусстве, — это, можно, вероятно, сказать, есть эффект или вид описанного Рансьером эстетического бессознательного, — и которое Лиотар понимает как — цитата — представление о том, что непредставимое имеет место. Лаку-Лабарт недоволен, он считает, что возвышенное — это представление без представления "того факта, что имеет место нечто сущее и присутствующее ". А мы блядь думали, теперь-то все понятно. И однако без шуток. Это про модерн. Но постмодерн реализует модернистские стратегии за вычетом их трансгрессивности, их страсти к субверсии и желания все разрушить. Иначе бы французы заговорили по-другому, без (вдруг) чистых категорий. И тем не менее для обоих (!!!) возвышенное, его так или иначе игра замещений есть то, что сопротивляется регуляции и порождает истину. Тут нельзя не вспомнить век поэтов Бадью и их выговаривание ничто. Но к чему я это вообще, черт знает. Точнее, вот к чему. Если возвышенное — это не только структура чувственности, но форма выражения, как мы тут слишком много на себя взяли и возможно будем раскаиваться, и при этом сопротивляющееся регуляции (в этом смысле хоть вы двадцать паранепротиворечивых логик изобретите — это не имеет значения, такой регуляции тоже воспротивимся), порождая при этом истину (кстати, диалектическую даже, поскольку отрицание есть часть истины, за базар пока не отвечаю, надо подумать), то оно становимся в принципе режимом представимости как со стороны субъекта (структура чувственности), так и со стороны объекта (в том смысле, что непредставимость становится характеристикой объекта, т.к. становится структурой выражения). И к чему это все я. К утопии, как обычно. Пытаюсь понять и не могу концы с концами свести во взаимоотношениях утопического дискурса, вычитающего утопию, и возвышенным. То есть с одной стороны процесс рассеивания и дистилляции образов утопии (читай: рассудочных картин) выражается также в том, что утопия обретает себя и в возвышенном. То есть в хрен пойми чем. Но что это значит, блин? что нужно хорошее искусство про будущее? что? вряд ли, тут у меня другие мнения. Я не могу поймать за хвост эту гребанную интуицию, которая заключается в том, что возвышенное по идее способно оспорить идейное (подчеркиваю!!) содержание у утопического дискурса, замещающего утопию, предлагая утопии режим представимости. А, стоп. Режим представимости. Это чувственное. Утопический дискурс тупо про непредставимость, он про мысленность, пустую и холодную, про некие условия возможности, про конструрование, про рефлексию. Возвышенное как структура чувственности и форма выражения, по идее, предполагает некоторую прямую референцию.

Тут вопрос вообще, возможно ли искусство про будущее. По Марксу это догматизм, хотя утопия не была изначально работой о будущем, вот еще прикол. О будущем она стала именно с приходом рефлексивного компонента у Фурье и Ко. Но и это не важно. Возможно, возвышенное (и его изменившееся понятие, кстати говоря, господи, эта воронка кончится когда-нибудь или нет), оспаривающее идейное содержание утопии у утопического дискурса, и есть первый вообще адекватный выразитель антидогматической образности утопии. Умираю.

Для этого мы должны вообще как-то сами понять, что значит оспаривание идейного содержания. Это с чего вообще. Говорю вроде как про способность к оспариванию. Что я имею в виду? нарисовать кружок и сказать: это утопия? но чтобы кружок в самое сердце и порождал принципы надежды и прочее?

Кружок при этом должен быть каким-то образом историчен, а это про настоящее

Короче. Как возможна прямая и недогматическая референция к будущему

Про зачем она должна быть возможна — честно скажу: чтоб все уже ныть перестали, сил моих нет

МВД — 💫 мир 💫 возможен 💫 другой 💫

(Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой)

Оказывается, что насобирала я не статью, а четыре статьи: в том смысле, что у меня четыре сюжета, собранные к одному фронту, и, судя по всему, на _каждый_ нужен свой дедлайн, иначе я сойду с ума. О формировании утопического дискурса — от утопии к утопическому и дистилляции — первый; потребуется поработать с Фурье, Сен-Симоном, language poetry, Мареном и Мангеймом. Зазор, смещение, движение, искажение. Второй сюжет — возвышенное. Рансьер, Лиотар, Лаку-Лабарт. Так или иначе, про режим представимости сопротивляющегося регуляции: но ново, но так никем и не разобрано нормально, поэтому докручивать. Третий — "Уязвимость Прометея", состояние современных теоретических дебатов _о будущем_ и имплицитное _отрицание отрицания_ утопии, а-утопическое. Четвертый — обоснование конца т.н. постсовременности, циклическое время постсовременности и теология пессимизма.
Всего щас 100 тыс. знаков, господь.
Ну что же, погнали, попробуем сделать 1-ый внятный черновик о формировании утопии и отчуждении утопии от <утопического> до середины июня.

вот тут буду онлайн
об эмансипации понятия

к концу года будет работа про картографию. энтропия, прощай

...на утопические новации Фурье, наряду с Сен-Симоном и Ко (список уточняется), обращает внимание Блох, когда стихийно изобретает историю утопии, где эта последняя обретает вместо пространственности время как главную свою функциональную черту: именно в фурьеризме и т.д. Хабермас, почему-то без ссылки на эту конкретную мысль Б., обозначает этот процесс еще более конкретно: как историзацию утопического, или даже слияние утопического с историческим. Строго говоря, маркузевская утопия, преодолевающая науку в квази-обратном движении, неплохо проясняется в универсализированной максиме: утопия всегда уже исторична, какой бы "пустой" та ни была. Но необходимо, конечно, иметь в виду, что сам этот непременный историзм утопии историчен. Вряд ли Хаберсмас прав, что историзм утопии, что неразличимость утопии и истории зарождается у Фурье или Сен-Симона. Скорее всего, зарождается она уже после Маркса, объявленного утопией, if u know what i mean. Изменение же функциональных черт утопии связано в первую очередь с тем, что возникает мысль об утопии, и именно поэтому возникает время. Несмотря на то, что чистой мысли об утопии еще нет, она просачивается в утопические сочинения наряду с очерками собственно утопии. Как у пионера Фурье. Фурье полубезумен. Его "Теория четырех движений и всеобщих судеб" (1808, анонимно) представляет собой мультижанровое письмо, где рефлексия о знании перемежается с дедукцией законов и утверждением частных реформ, теория гарантизма — с космологией, запутанной с онтологией, надстроено на эту уже внушительную архитектуру сексуальность и теория цивилизованных людей, трещины между этими фрагментами забиты мыслями о его собственном великолепии. И тем не менее есть смысл рассказать об этом подробнее, поскольку там есть действительные инновации.

...конечно, фаланстер, образчик коммуны, ок. 2000 тыс. людей, кооперирующихся и живующих для совместной выгоды, которая рассматривается Фурье как позитивная страсть, неспособная найти себе место в мире несчастья, то есть нашем мире (крайне занимательны фрагменты о женском предназначении: бог, пишет Фурье, создал ограниченное количество прирожденных хозяек, потому что по его расчетам века счастья будут гораздо дольше, чем века несчастья, и женщины предназначены, таким образом, к другой жизни, к другому миру, сообразно с которым господь их и создавал). Отличительная черта собственно политической мысли Фурье (которую еще необходимо извлечь) состоит в том, что радикальные изменения парадоксально осуществимы при любом политическом управлении, зовется эта конфигурация гарантизмом: это такой прообраз соцдемов с ликвидацией нищеты и следом бедности, создании условий их довольства при сохранении счастья богачей, из особых характеристик — утверждение фаланстеров. Которые он также называет "прогрессивными сериями", или "сериями страстей": типичный пример, каким образом наша природа подлажена (богом) под совершенно иной строй — если бы человеку, пишет Фурье, предложили обрести богатство либо честно, либо нечестно, при прочих равных ни один из них не согласился бы на второе. Кажется, здесь мы уже будем иметь дело с социетарным строем, но там есть путаница.
Особая теология Фурье и заключается в тех строгих расчетах, которым ищется достаточное основание: справедливость — это арифметический итог предусмотревшего ее расчет бога. Фурье, конечно, позитивист со свойственной же позитивизму тягой к эзотерике как возвращению вытесненного. И тем не менее Фурье утверждает: то, что он известно под именем Цивилизации, — в том требует усомниться.

..."непреодолимым подводным рифом" он называет проблему человеческого счастья для философов, сравнив просвещение с потоками мрака. При его страсти к расчетам он утверждает, по сути, в скрытой форме "закон ускорения истории", который начнет реализовывать себя при веках счастья. "Разобщенность производства" он называет "антиподом предначертаний Бога". "Глядя на чудеса нашей промышленности, огромные суда и иные чудеса, преждевременные для нас, принимая во внимание наше политическое младенчество, нельзя себе представить, чтобы Бог, расточавший нам столько божественных знаний, намерен был отказать нам в искусстве общественного строительства, без которого все остальное — ничто", добавляет Фурье. По поводу своего конкретного предложения к реализации фаланстера у земледельцев он также добавит: "Они <философы> считают ассоциацию невозможной только потому, что она никогда прежде не существовала". (Отдельно здесь стоит отметить его недоумение неудоумением по поводу того, что к столь возвышенным предметам — будущей космогонии — его привело наблюдение бедности, бедности и несчастий)

Но это вовсе не значит, что он утверждает господство случайности, как хотелось бы понять из сегодняшнего дня, но скорее некий невидимый опять же, но гармонический закон, который как бы зовет из предначертанного будущего. Поэтому создание ассоциации земледельцев, как создание и прочего, ранее невиданного — и не создание в строгом онтологическом смысле условий, но разыскание следов бога, их мерцания, схем движения страстей и притяжений, необходимо войти в некий резонанс, чтобы их увидеть. И тем не менее есть порядок, который по крайней мере частично рукотворен (иначе зачем нам был бы гарантизм), и есть Второе Творение. Тут начинается хард: "думать, что земля не даст уже новых творений и ограничится существующими, значит думать, что женщина, имеющая одного ребенка, не сможет родить второго, третьего, десятого". Комментировать существо примера я даже не буду, смысол таков: творение необходимо придет в наш мир, поскольку нам предначертаны такие-то такие-то века, страсть женщин к нарядам естественна потому, что человек создан для благ, а не мытья посуды, и одновременно с творением же рука об руку идет преобразование природы, вполне в нововременном духе, но с учетом вайба чуется и Федоров с его помощью в воскрешении мертвых. Тут начинается действительно хард, потому что в игру вступает космогония. Во-первых, он утверждает, хотя и 25 кадром, что наши души "в грядущие века тем или иным способом приобщаться к участи живущих" и "на протяжении семидесяти тысячелетий" (шах и мат, тысячелетнее царство) "будут разделять счастье, уготованное нашему земному шару". Это, вероятно, первый прообраз аргумента против необратимой смертности, которая делает наше участие в построении лучшего мира делом несправедливым. Короче говоря, вместе со Вторым Творением, которое начнется по расчетам, человечество своими правильными действиями совершенно изменит погодные условия. Одновременно с этим появится некий Северный Венец, буквально кольцо, которое будет этому способствовать. Но тут интересно, потому что возникает нетривиальное время.

Кто плачет? Не плачьте, все будет норм, отвечаю

На итоги про время чего-то сил уже нет, завтра

случайный артефакт: Андре Бретон, Ода Шарлю Фурье, 1940-е гг.