Тут вопрос вообще, возможно ли искусство про будущее. По Марксу это догматизм, хотя утопия не была изначально работой о будущем, вот еще прикол. О будущем она стала именно с приходом рефлексивного компонента у Фурье и Ко. Но и это не важно. Возможно, возвышенное (и его изменившееся понятие, кстати говоря, господи, эта воронка кончится когда-нибудь или нет), оспаривающее идейное содержание утопии у утопического дискурса, и есть первый вообще адекватный выразитель антидогматической образности утопии. Умираю.

Для этого мы должны вообще как-то сами понять, что значит оспаривание идейного содержания. Это с чего вообще. Говорю вроде как про способность к оспариванию. Что я имею в виду? нарисовать кружок и сказать: это утопия? но чтобы кружок в самое сердце и порождал принципы надежды и прочее?

Кружок при этом должен быть каким-то образом историчен, а это про настоящее

Короче. Как возможна прямая и недогматическая референция к будущему

Про зачем она должна быть возможна — честно скажу: чтоб все уже ныть перестали, сил моих нет

МВД — 💫 мир 💫 возможен 💫 другой 💫

(Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой)

Оказывается, что насобирала я не статью, а четыре статьи: в том смысле, что у меня четыре сюжета, собранные к одному фронту, и, судя по всему, на _каждый_ нужен свой дедлайн, иначе я сойду с ума. О формировании утопического дискурса — от утопии к утопическому и дистилляции — первый; потребуется поработать с Фурье, Сен-Симоном, language poetry, Мареном и Мангеймом. Зазор, смещение, движение, искажение. Второй сюжет — возвышенное. Рансьер, Лиотар, Лаку-Лабарт. Так или иначе, про режим представимости сопротивляющегося регуляции: но ново, но так никем и не разобрано нормально, поэтому докручивать. Третий — "Уязвимость Прометея", состояние современных теоретических дебатов _о будущем_ и имплицитное _отрицание отрицания_ утопии, а-утопическое. Четвертый — обоснование конца т.н. постсовременности, циклическое время постсовременности и теология пессимизма.
Всего щас 100 тыс. знаков, господь.
Ну что же, погнали, попробуем сделать 1-ый внятный черновик о формировании утопии и отчуждении утопии от <утопического> до середины июня.

вот тут буду онлайн
об эмансипации понятия

к концу года будет работа про картографию. энтропия, прощай

...на утопические новации Фурье, наряду с Сен-Симоном и Ко (список уточняется), обращает внимание Блох, когда стихийно изобретает историю утопии, где эта последняя обретает вместо пространственности время как главную свою функциональную черту: именно в фурьеризме и т.д. Хабермас, почему-то без ссылки на эту конкретную мысль Б., обозначает этот процесс еще более конкретно: как историзацию утопического, или даже слияние утопического с историческим. Строго говоря, маркузевская утопия, преодолевающая науку в квази-обратном движении, неплохо проясняется в универсализированной максиме: утопия всегда уже исторична, какой бы "пустой" та ни была. Но необходимо, конечно, иметь в виду, что сам этот непременный историзм утопии историчен. Вряд ли Хаберсмас прав, что историзм утопии, что неразличимость утопии и истории зарождается у Фурье или Сен-Симона. Скорее всего, зарождается она уже после Маркса, объявленного утопией, if u know what i mean. Изменение же функциональных черт утопии связано в первую очередь с тем, что возникает мысль об утопии, и именно поэтому возникает время. Несмотря на то, что чистой мысли об утопии еще нет, она просачивается в утопические сочинения наряду с очерками собственно утопии. Как у пионера Фурье. Фурье полубезумен. Его "Теория четырех движений и всеобщих судеб" (1808, анонимно) представляет собой мультижанровое письмо, где рефлексия о знании перемежается с дедукцией законов и утверждением частных реформ, теория гарантизма — с космологией, запутанной с онтологией, надстроено на эту уже внушительную архитектуру сексуальность и теория цивилизованных людей, трещины между этими фрагментами забиты мыслями о его собственном великолепии. И тем не менее есть смысл рассказать об этом подробнее, поскольку там есть действительные инновации.

...конечно, фаланстер, образчик коммуны, ок. 2000 тыс. людей, кооперирующихся и живующих для совместной выгоды, которая рассматривается Фурье как позитивная страсть, неспособная найти себе место в мире несчастья, то есть нашем мире (крайне занимательны фрагменты о женском предназначении: бог, пишет Фурье, создал ограниченное количество прирожденных хозяек, потому что по его расчетам века счастья будут гораздо дольше, чем века несчастья, и женщины предназначены, таким образом, к другой жизни, к другому миру, сообразно с которым господь их и создавал). Отличительная черта собственно политической мысли Фурье (которую еще необходимо извлечь) состоит в том, что радикальные изменения парадоксально осуществимы при любом политическом управлении, зовется эта конфигурация гарантизмом: это такой прообраз соцдемов с ликвидацией нищеты и следом бедности, создании условий их довольства при сохранении счастья богачей, из особых характеристик — утверждение фаланстеров. Которые он также называет "прогрессивными сериями", или "сериями страстей": типичный пример, каким образом наша природа подлажена (богом) под совершенно иной строй — если бы человеку, пишет Фурье, предложили обрести богатство либо честно, либо нечестно, при прочих равных ни один из них не согласился бы на второе. Кажется, здесь мы уже будем иметь дело с социетарным строем, но там есть путаница.
Особая теология Фурье и заключается в тех строгих расчетах, которым ищется достаточное основание: справедливость — это арифметический итог предусмотревшего ее расчет бога. Фурье, конечно, позитивист со свойственной же позитивизму тягой к эзотерике как возвращению вытесненного. И тем не менее Фурье утверждает: то, что он известно под именем Цивилизации, — в том требует усомниться.

..."непреодолимым подводным рифом" он называет проблему человеческого счастья для философов, сравнив просвещение с потоками мрака. При его страсти к расчетам он утверждает, по сути, в скрытой форме "закон ускорения истории", который начнет реализовывать себя при веках счастья. "Разобщенность производства" он называет "антиподом предначертаний Бога". "Глядя на чудеса нашей промышленности, огромные суда и иные чудеса, преждевременные для нас, принимая во внимание наше политическое младенчество, нельзя себе представить, чтобы Бог, расточавший нам столько божественных знаний, намерен был отказать нам в искусстве общественного строительства, без которого все остальное — ничто", добавляет Фурье. По поводу своего конкретного предложения к реализации фаланстера у земледельцев он также добавит: "Они <философы> считают ассоциацию невозможной только потому, что она никогда прежде не существовала". (Отдельно здесь стоит отметить его недоумение неудоумением по поводу того, что к столь возвышенным предметам — будущей космогонии — его привело наблюдение бедности, бедности и несчастий)

Но это вовсе не значит, что он утверждает господство случайности, как хотелось бы понять из сегодняшнего дня, но скорее некий невидимый опять же, но гармонический закон, который как бы зовет из предначертанного будущего. Поэтому создание ассоциации земледельцев, как создание и прочего, ранее невиданного — и не создание в строгом онтологическом смысле условий, но разыскание следов бога, их мерцания, схем движения страстей и притяжений, необходимо войти в некий резонанс, чтобы их увидеть. И тем не менее есть порядок, который по крайней мере частично рукотворен (иначе зачем нам был бы гарантизм), и есть Второе Творение. Тут начинается хард: "думать, что земля не даст уже новых творений и ограничится существующими, значит думать, что женщина, имеющая одного ребенка, не сможет родить второго, третьего, десятого". Комментировать существо примера я даже не буду, смысол таков: творение необходимо придет в наш мир, поскольку нам предначертаны такие-то такие-то века, страсть женщин к нарядам естественна потому, что человек создан для благ, а не мытья посуды, и одновременно с творением же рука об руку идет преобразование природы, вполне в нововременном духе, но с учетом вайба чуется и Федоров с его помощью в воскрешении мертвых. Тут начинается действительно хард, потому что в игру вступает космогония. Во-первых, он утверждает, хотя и 25 кадром, что наши души "в грядущие века тем или иным способом приобщаться к участи живущих" и "на протяжении семидесяти тысячелетий" (шах и мат, тысячелетнее царство) "будут разделять счастье, уготованное нашему земному шару". Это, вероятно, первый прообраз аргумента против необратимой смертности, которая делает наше участие в построении лучшего мира делом несправедливым. Короче говоря, вместе со Вторым Творением, которое начнется по расчетам, человечество своими правильными действиями совершенно изменит погодные условия. Одновременно с этим появится некий Северный Венец, буквально кольцо, которое будет этому способствовать. Но тут интересно, потому что возникает нетривиальное время.

Кто плачет? Не плачьте, все будет норм, отвечаю

На итоги про время чего-то сил уже нет, завтра

случайный артефакт: Андре Бретон, Ода Шарлю Фурье, 1940-е гг.

К чему приводит герменевтика. Пересобирала свое портфолио и CV, все-все, и обнаружила свежую статью польских исследовательниц о русскоязычной поэзии. Раздел обо мне чуть больше чем полностью состоит из чудовищной машинерии гипотез о том, почему у меня был период молчания. Датируется он, вопреки фактам, не 2020/2021-2024, но, разумеется, 02.2022-2024. Кроме, оказывается, эффектов общей цензуры, меня "парализовали" законы о пропаганде.
На этом удивительном фоне единственным средством общения с миром был мой тг-канал, где я пишу... под псевдонимом.
Но не про политику, отвлеченно. И тем не менее в двух подборках, опубликованных в лето 2024, после двусмысленного молчания, появляется нечто радикально новое: эскапистские мифологические сюжеты (так обозначается включение в поэтику синкретических элементов — обращение, кроме как к извечной патристике и схоластике, к фигурам исламского пантеона).
Наконец, стихотворения "тщательно отобраны", чтобы избежать привязки к текущей политической ситуации. Очевидно, других причин отбора (например, рассмотрение иных текстов в качестве лучших) быть не может.
Сравнивается это все с текстами, которые я писала в 20 лет. Они были другие, как же странно, блядь, что они были другие.
И это все написано ни в коем случае не враждебно.
Но так нельзя работать. И приличное же издание.
А самое смешное, наверное, что то, что действительно делается намеренно с некоторых пор — публикационное смещение во времени любой любовной лирики, чтобы по ней не прослеживалось актуальное состояние.
Но это возраст, ребята, и опыт.

у Сен-Симона довольно забавный пунктик — промышленность