Археология социальных сетей

Соцсети — главный рупор идентичности. И вместе с тем — они навязывают пользователю медиум, который побуждает приспосабливаться, даже если идентичность приходится серьезно видоизменять в угоду формату.

В целом идентичность не про сложность, а про набор выборов: она кристаллизует одни черты, затушевывая другие. Но в социальных сетях ее нужно уложить еще и в контейнер второго порядка — формат. Идентичность в интернете всегда опосредована: текстом, фотографией, видео, подкастом.

ЖЖ побуждал писать длинные тексты, твиттер — упаковывать мысль в 140 символов, а тикток — в музыкальные видео. При умирании одной платформы и возникновении другой приходится перекраивать свою привычку репрезентации. Идентичность сливается с медиумом и болезненно разъединяется с ним, когда форма устаревает на уровне цифровой инфраструктуры. Я больше не текст, я теперь видео.

Я пишу длинные тексты, потому что моей первой соцсетью был дайри, а медиумом — дневник. Я пишу короткие тексты, потому что пять лет сидела в твиттере, пока его не купил Илон Маск. Я фотографирую, потому что научилась снимать на айфон, когда мигрировала в инстаграм. Я монтирую видео, потому что планировала завести ютуб. Я веду телеграм, где смешиваю эти медиумы, потому что в России заблокировали все остальное. Если бы клабхаус после взлета не погиб, а переманил часть аудитории других площадок, возможно, я бы сейчас занималась подкастами. То, кем я окажусь завтра, зависит не в полной мере от меня, а от будущего медиаландшафта. А будущий медиаландшафт странным образом все больше формируется не технологиями, а политикой и капиталом.

В выборе медиума присутствует и peer pressure: если твои друзья в основном сидят в инстаграме, то вы не сможете следить за новостями друг друга в твиттере. Приходится или вести несколько соцсетей, диверсифицируя свою идентичность, или мигрировать.

Сменяемость технологий и устаревание людей, способных ими оперировать, существует уже больше века. Исчезли машинистки, телеграфистки, наборщики книг, таперы и извозчики. Социальные сети довели принцип до максимы: если ты не можешь подстроиться под медиум новых платформ, то твоя цифровая идентичность обречена — ты исчезаешь из поля зрения, пока твоя соцсеть устаревает, постепенно теряя аудиторию.

Фрагментированное поле контента на самом деле оформлено — но не в художественные течения, выразителями которых были определенные художники, как в XX веке, а в пользовательские кластеры схожей эстетики, обусловленные соцсетевыми рамками.

Сложная постановочная фотография уступает место наивному искусству как бы случайных видео и смещается в сторону нишевой области, потому что для нее не осталось широкой потребительской соцсети. Длинный текст в дайри — не то же, что в телеграме. Фотографии эры раннего инстаграма, фотографии инстаграма конца 2010х, фотографии для тамблера — это все уникальные жанровые стилистические рамки, свойственные именно платформам в определенный период времени. Наработанное среднее арифметическое циклов обратной связи между пользователями.

Некоторые пользователи удачно мигрируют с одной платформы на другую и выживают, переизобретая себя. Другие — умирают вместе со своей платформой и привычным форматом. Целые поколения цифровых селебрити превращаются в призраков вместе с платформами, на которых прославились. А на кладбищах вместе с платформами оказываются не только люди, но и языки выразительности, целые жанры, типы чувствительности, так никогда и не получившие названий.

#искусство_и_перепроизводство@rantypes

Институты признания и виральность

С появлением цифровых селебрити в медиаткани наметился разрыв между популярностью (признание аудитории из размытых страт) и признанием (одобрение внутри профессиональной/тематической нишевой аудитории).

Можно быть блоггером-тысячником в Медиуме, а можно — издающимся в Sternberg Press писателем с парой сотен подписчиков. Можно получить премию на кинофестивале в Локарно и быть известным только узкому кругу синефилов, а можно вести ютуб-канал с миллионами просмотров, затраты на продакшен которого превышают бюджеты некоторых фильмов.

Иногда популярность обусловливает признание. Doja Cat становится звездой благодаря тому, что ее песня завирусилась в тиктоке. Антон Рева постит в инстаграме коллажи с продуктивностью конвейера, а потом на волне интернет-славы работает с Канье Вэстом. Но в основном интернет-слава по-прежнему не означает признание в среде, а признание в среде не ведет к росту подписчиков.

Это явление кажется мне любопытным, потому что до интернета признание и популярность редко существовали друг без друга. Если твой фильм показывают в кинотеатрах и награждают на Берлинале, значит, тебя смотрят и знают. Сейчас — не значит.

Институт признания 20-го века мог функционировать только в стерильном мире крупных медиа со штатом кураторов. Когда контент производит каждый 6-ой человек на планете, начинает работать цифровая демократия. А демократическое большинство выбирает смешные рилсы, компиляцию видео с ураганами и 10-часовую версию «ихвильнихт».

#искусство_и_перепроизводство@rantypes

Искусство добавленной стоимости

Свойство контента быть продуктом, подмеченное еще Адорно и Хоркхаймером, позволяет сравнить его с товарами в магазине — их нужно много, потому что их покупают массово.

Искусство как продукт — это новое явление, феномен эпохи интернета. Искусству, как и идентичности, стало необходимо помещать себя в контейнер контента, когда оно выходит в сеть.

Художники, прежде публиковавшие фотографии своих картин и скульптур, теперь монтируют сложные тиктоки о процессе создания работ — и приносят славу им именно эти видео, а не сами работы. Тысячи одинаковых акварелей с пионами набирают миллионы лайков из-за медитативных роликов. Выдающиеся живописцы уходят на дно ленты, потому что так и не поняли, что инстаграм не приоритизирует статичные посты.

Чтобы быть популярным художником в 2024 году, надо сначала стать хорошим тиктокером. Платформы и алгоритмы ставят на первое место производство контента про искусство, а не искусство как таковое. И если какие-то медиумы хорошо рифмуются друг с другом, то другие оказываются почти исключены из оборота контента, потому что про них сложно снять рилс.

Со временем ценз становится все более многоступенчатым. В период доминирования текста достаточно было сфотографировать картину в хорошем освещении на однотонном фоне. С появлением инстаграма пришлось искать для этой картины интерьеры и моделей. Сейчас — встроить в мини-сюжет, снять несколько видео, записать голос, смонтировать с музыкой, придумать крючок в начале, чтобы заинтриговать, добавить текст для тех, кто листает ленту без звука.

Функция институций старого типа состояла в том, чтобы упаковывать и преподносить произведение искусства. Сейчас сама логика распространения информации через соцсети (рупоры идентичности) и вытекающий из нее примат личного бренда не позволяет возложить роль «контент-мейкера» на кого-то, кроме себя. В каком-то смысле художница утрачивает ценность, будучи неспособной переводить себя в соцсетевые форматы. Сам акт этой конверсии интересен. Контейнер доминирует над содержимым. Не превратив себя в локальную селебрити, ты не можешь закрыть даже задачу первого порядка — делать искусство, которое замечают.

#искусство_и_перепроизводство@rantypes

Галерея как склеп

Какова связь традиционных способов распространения искусства и соцсетей? Могут ли вообще галереи составить какую-то конкуренцию изобретательным тиктокам? Чего хочет художник: строчки в CV об участии в выставке или чтобы его/ее работы увидело как можно больше людей? Что делают галереи мелкого и среднего калибра для карьер художниц, кроме того, что валидируют их?

Странным образом те места, некогда способствовавшие продвижению работ, оказываются склепами для художников, которые не научились правильно вести инстаграм. Какие охваты у галерей? Сколько уникальных зрителей увидят картины в галерее, а сколько — в ленте рекомендаций тиктока? Имеет ли смысл вкладываться в не-цифровую репрезентацию? Пост в интернете дает возможность сразу же прочесть все комментарии и пообщаться с аудиторией, а выставка — только призрачную возможность подслушать разговоры посетителей. И не факт, что они обсуждают твое искусство, а не качество бесплатного игристого на открытии.

Если раньше традиционные институции были витринами и помогали донести искусство до более широких слоев аудитории, то сейчас попадание внутрь музея, напротив, заточает работу в башне из слоновой кости. Искусство все более делится на доступное — народное и соцсетевое, — и «заумное», понятное только критикам, заточенное в галерейном пространстве. Соцсети кратно ускорили процесс расслоения аудитории совриска, начавшийся с приходом дискурсивного метода в арт-практики.

Как сократить разрыв? Нужно ли его сокращать? Может ли искусство вырваться из белого куба к широкой аудитории, не утратив сложности и продолжая работать с дискурсами? Нужно ли вообще дискурсивное искусство за пределами нишевых арт-институций? Как выходить за пределы пузыря узкоспециализированной аудитории в дистопии алгоритмов? Ищу пока ролевые модели, которые могут мне ответить на эти вопросы.

#искусство_и_перепроизводство@rantypes

О дизайне и ответственности

Моя профессиональная жизнь в дизайне переживает ренессанс.

Я пришла в терапию с таким запросом: не люблю свою работу, нахожусь в глубоком кризисе смыслов, хочу сменить вид деятельности, мне интересно все, от политической философии и урбанистики до работы с деревом и орнитологии, не понимаю, во что вложить силы, распыляюсь и меняю фокус каждые два месяца. Сложность в том, что я могу полюбить что угодно, если я выберу в этом разобраться. Терапевтка спросила: а почему тогда вы не можете просто полюбить то, что делаете прямо сейчас?

Я жила с этим вопросом, крутила его, пыталась умозрительно сопоставить, в чем разница между всеми моими персональными проектами и рабочими, для других. Ответить на него удалось, только сменив работу.

Корпоративная логика стоит на трех китах: каждый дизайн-артефакт согласовывает команда маркетинга, парочка дизайн-директоров и какой-нибудь руководитель отдела; твоего подхода нет, есть корпоративные гайдлайны, перемалывающие любую попытку интервенции в стиль компании; всякое смелое решение требуется адаптировать и укротить, потому что «пользователи не поймут». В конечном итоге между дизайнером и потребителем встает столько посредников, что идея и результат на выходе редко совпадают хотя бы на 20%. А значит, из работы уходит элемент вовлеченности. Зачем стараться, если все равно выйдет некая усредненная жвачка? Работа на корпорацию отупляет и дистанцирует, отчуждает плоды труда, разрушает мотивацию.

Я ушла из корпорации, и в мою работу вернулся тот самый секретный ингредиент, как в «Нимфоманке». Но не любовь, а ответственность. Ответственность превращает тебя из объекта в субъекта. Нужно делать хорошо, потому что за результат отвечаешь только ты. Нельзя свалить слабости своих дизайн-решений на арт-директора, на метрики, на плохую работу маркетологов или неорганизованный менеджмент. Все очень реально. Нет прокладок, нет цепей согласований. Я убедилась, что по-настоящему могу быть дизайнеркой либо в дизайн-студии в сеньор/лид роли, либо в сольной карьере. Это экзистенциальный ужас, от которого сначала цепенеешь, как от вида открытого океана. Но, если не отводить взгляд, то он освобождает и возвращает профессии смысл.

Персональные проекты изначально никем не опосредованы, и потому позволяют быть тотально в них погруженной. Дело никогда не было в профессии как таковой. Я и в самом деле могу любить что угодно — но только если принимаю ответственность во всей ее тяжести и красоте.

Про модусы дизайнера и пользователя в быту

Дизайн — это акт осознанного выбора. Например, вычленение одного свойства из множества и отсечение ненужных. Создание маршрутов и сценариев. Это реализация способности видеть и воссоздавать системы. Если попытаться описать дизайн как общий принцип, довольно скоро можно прийти к выводу, что почти любая человеческая деятельность является дизайном.

Бытовая жизнь всякого человека полна актов дизайна, часто неосознанных. И мы тут выступаем одновременно в двух ролях: дизайнера и пользователя. Иногда мы воспаряем над своей жизнью, как градостроитель над картой района, и конструируем маршруты — а потом опускаемся внутрь макета и начинаем проживать созданный сценарий.

Дизайнер заводит удобный календарь с напоминаниями, благодаря чему пользователь в ходе недели не забывает о своих планах и встречах. Дизайнер создает второй аккаунт в телеграме, чтобы с него подписаться на все каналы, — а пользователь не отвлекается на чтение новостей во время работы. Дизайнер вешает на дверь в туалете формы сильных глаголов немецкого языка, и пользователь от скуки заучивает их.

Иногда дизайнер ошибается. Ему кажется, что если не купить месячный билет на общественный транспорт, то пользователь начнет каждый день ездить на работу на велосипеде. Оказывается, у пользователя не всегда есть настроение, а на улице в некоторые дни дождливо. Решение приходится откатить до предыдущей версии как неудобное.

Осознанное переключение между модусами дизайнера и пользователя и отладка быстрого цикла обратной связи помогает создать в жизни паттерны — элементы порядка. Но важно, чтобы между ребрами жесткости оставались зазоры для непредсказуемости. Случайности, серендипность, глупости, фланирование. В этом слабость чрезмерно точно спланированных систем: они рутинизируют и удушают жизнь. Поэтому утопия часто граничит с дистопией: радикальная реорганизация органических процессов требует постоянного дисциплинирующего насилия. Порой стоит отпустить руль и позволить жизни просто случаться, вытекать, расплываться.

Кажется, высший пилотаж — это дизайн хаоса. Содержание хаоса невозможно спланировать, его суть именно в том, что он подкидывает тебе столкновения с неизвестным. С хаосом можно заключить сделку, принять его в дом. Некоторые люди сеют хаос, к ним примагничиваются странные персонажи на улице, с ними случаются какие-то чудеса и приключения. С ними дизайнер хаоса ищет встреч и заводит дружбу. А еще: не отказывается от автостопа; выбирает в чужих городах вписки, а не отели; всегда заходит в гости, когда приглашают; соглашается на любые идеи, даже если страшно, лень или не хочется, потому что знает — сегодня вселенная может устроить судьбоносную констелляцию, и на нее не стоит опаздывать.

Пользователь никогда не уверен. Пользователь без подготовленного плана решает в моменте, и в отсутствие вариантов выбирает остаться дома, не сделать личную задачу, включить смешное видео вместо образовательного. Дизайнер дает пользователю дорожную карту дня, недели, месяца и всей жизни заранее. Но он не проживает жизнь сам. Он всегда находится над ней. Поэтому модусу дизайнера я отвожу отдельное время — время побыть отрешенной. И никогда не передаю дизайнеру в себе слишком много власти — чтобы жизнь случайно не превратилась в душную диктатуру госплана.