Искусство добавленной стоимости
Свойство контента быть продуктом, подмеченное еще Адорно и Хоркхаймером, позволяет сравнить его с товарами в магазине — их нужно много, потому что их покупают массово.
Искусство как продукт — это новое явление, феномен эпохи интернета. Искусству, как и идентичности, стало необходимо помещать себя в контейнер контента, когда оно выходит в сеть.
Художники, прежде публиковавшие фотографии своих картин и скульптур, теперь монтируют сложные тиктоки о процессе создания работ — и приносят славу им именно эти видео, а не сами работы. Тысячи одинаковых акварелей с пионами набирают миллионы лайков из-за медитативных роликов. Выдающиеся живописцы уходят на дно ленты, потому что так и не поняли, что инстаграм не приоритизирует статичные посты.
Чтобы быть популярным художником в 2024 году, надо сначала стать хорошим тиктокером. Платформы и алгоритмы ставят на первое место производство контента про искусство, а не искусство как таковое. И если какие-то медиумы хорошо рифмуются друг с другом, то другие оказываются почти исключены из оборота контента, потому что про них сложно снять рилс.
Со временем ценз становится все более многоступенчатым. В период доминирования текста достаточно было сфотографировать картину в хорошем освещении на однотонном фоне. С появлением инстаграма пришлось искать для этой картины интерьеры и моделей. Сейчас — встроить в мини-сюжет, снять несколько видео, записать голос, смонтировать с музыкой, придумать крючок в начале, чтобы заинтриговать, добавить текст для тех, кто листает ленту без звука.
Функция институций старого типа состояла в том, чтобы упаковывать и преподносить произведение искусства. Сейчас сама логика распространения информации через соцсети (рупоры идентичности) и вытекающий из нее примат личного бренда не позволяет возложить роль «контент-мейкера» на кого-то, кроме себя. В каком-то смысле художница утрачивает ценность, будучи неспособной переводить себя в соцсетевые форматы. Сам акт этой конверсии интересен. Контейнер доминирует над содержимым. Не превратив себя в локальную селебрити, ты не можешь закрыть даже задачу первого порядка — делать искусство, которое замечают.
#искусство_и_перепроизводство@rantypes
Свойство контента быть продуктом, подмеченное еще Адорно и Хоркхаймером, позволяет сравнить его с товарами в магазине — их нужно много, потому что их покупают массово.
Искусство как продукт — это новое явление, феномен эпохи интернета. Искусству, как и идентичности, стало необходимо помещать себя в контейнер контента, когда оно выходит в сеть.
Художники, прежде публиковавшие фотографии своих картин и скульптур, теперь монтируют сложные тиктоки о процессе создания работ — и приносят славу им именно эти видео, а не сами работы. Тысячи одинаковых акварелей с пионами набирают миллионы лайков из-за медитативных роликов. Выдающиеся живописцы уходят на дно ленты, потому что так и не поняли, что инстаграм не приоритизирует статичные посты.
Чтобы быть популярным художником в 2024 году, надо сначала стать хорошим тиктокером. Платформы и алгоритмы ставят на первое место производство контента про искусство, а не искусство как таковое. И если какие-то медиумы хорошо рифмуются друг с другом, то другие оказываются почти исключены из оборота контента, потому что про них сложно снять рилс.
Со временем ценз становится все более многоступенчатым. В период доминирования текста достаточно было сфотографировать картину в хорошем освещении на однотонном фоне. С появлением инстаграма пришлось искать для этой картины интерьеры и моделей. Сейчас — встроить в мини-сюжет, снять несколько видео, записать голос, смонтировать с музыкой, придумать крючок в начале, чтобы заинтриговать, добавить текст для тех, кто листает ленту без звука.
Функция институций старого типа состояла в том, чтобы упаковывать и преподносить произведение искусства. Сейчас сама логика распространения информации через соцсети (рупоры идентичности) и вытекающий из нее примат личного бренда не позволяет возложить роль «контент-мейкера» на кого-то, кроме себя. В каком-то смысле художница утрачивает ценность, будучи неспособной переводить себя в соцсетевые форматы. Сам акт этой конверсии интересен. Контейнер доминирует над содержимым. Не превратив себя в локальную селебрити, ты не можешь закрыть даже задачу первого порядка — делать искусство, которое замечают.
#искусство_и_перепроизводство@rantypes
❤18🔥7😭2🌚1💅1
Галерея как склеп
Какова связь традиционных способов распространения искусства и соцсетей? Могут ли вообще галереи составить какую-то конкуренцию изобретательным тиктокам? Чего хочет художник: строчки в CV об участии в выставке или чтобы его/ее работы увидело как можно больше людей? Что делают галереи мелкого и среднего калибра для карьер художниц, кроме того, что валидируют их?
Странным образом те места, некогда способствовавшие продвижению работ, оказываются склепами для художников, которые не научились правильно вести инстаграм. Какие охваты у галерей? Сколько уникальных зрителей увидят картины в галерее, а сколько — в ленте рекомендаций тиктока? Имеет ли смысл вкладываться в не-цифровую репрезентацию? Пост в интернете дает возможность сразу же прочесть все комментарии и пообщаться с аудиторией, а выставка — только призрачную возможность подслушать разговоры посетителей. И не факт, что они обсуждают твое искусство, а не качество бесплатного игристого на открытии.
Если раньше традиционные институции были витринами и помогали донести искусство до более широких слоев аудитории, то сейчас попадание внутрь музея, напротив, заточает работу в башне из слоновой кости. Искусство все более делится на доступное — народное и соцсетевое, — и «заумное», понятное только критикам, заточенное в галерейном пространстве. Соцсети кратно ускорили процесс расслоения аудитории совриска, начавшийся с приходом дискурсивного метода в арт-практики.
Как сократить разрыв? Нужно ли его сокращать? Может ли искусство вырваться из белого куба к широкой аудитории, не утратив сложности и продолжая работать с дискурсами? Нужно ли вообще дискурсивное искусство за пределами нишевых арт-институций? Как выходить за пределы пузыря узкоспециализированной аудитории в дистопии алгоритмов? Ищу пока ролевые модели, которые могут мне ответить на эти вопросы.
#искусство_и_перепроизводство@rantypes
Какова связь традиционных способов распространения искусства и соцсетей? Могут ли вообще галереи составить какую-то конкуренцию изобретательным тиктокам? Чего хочет художник: строчки в CV об участии в выставке или чтобы его/ее работы увидело как можно больше людей? Что делают галереи мелкого и среднего калибра для карьер художниц, кроме того, что валидируют их?
Странным образом те места, некогда способствовавшие продвижению работ, оказываются склепами для художников, которые не научились правильно вести инстаграм. Какие охваты у галерей? Сколько уникальных зрителей увидят картины в галерее, а сколько — в ленте рекомендаций тиктока? Имеет ли смысл вкладываться в не-цифровую репрезентацию? Пост в интернете дает возможность сразу же прочесть все комментарии и пообщаться с аудиторией, а выставка — только призрачную возможность подслушать разговоры посетителей. И не факт, что они обсуждают твое искусство, а не качество бесплатного игристого на открытии.
Если раньше традиционные институции были витринами и помогали донести искусство до более широких слоев аудитории, то сейчас попадание внутрь музея, напротив, заточает работу в башне из слоновой кости. Искусство все более делится на доступное — народное и соцсетевое, — и «заумное», понятное только критикам, заточенное в галерейном пространстве. Соцсети кратно ускорили процесс расслоения аудитории совриска, начавшийся с приходом дискурсивного метода в арт-практики.
Как сократить разрыв? Нужно ли его сокращать? Может ли искусство вырваться из белого куба к широкой аудитории, не утратив сложности и продолжая работать с дискурсами? Нужно ли вообще дискурсивное искусство за пределами нишевых арт-институций? Как выходить за пределы пузыря узкоспециализированной аудитории в дистопии алгоритмов? Ищу пока ролевые модели, которые могут мне ответить на эти вопросы.
#искусство_и_перепроизводство@rantypes
❤10🌚1
О дизайне и ответственности
Моя профессиональная жизнь в дизайне переживает ренессанс.
Я пришла в терапию с таким запросом: не люблю свою работу, нахожусь в глубоком кризисе смыслов, хочу сменить вид деятельности, мне интересно все, от политической философии и урбанистики до работы с деревом и орнитологии, не понимаю, во что вложить силы, распыляюсь и меняю фокус каждые два месяца. Сложность в том, что я могу полюбить что угодно, если я выберу в этом разобраться. Терапевтка спросила: а почему тогда вы не можете просто полюбить то, что делаете прямо сейчас?
Я жила с этим вопросом, крутила его, пыталась умозрительно сопоставить, в чем разница между всеми моими персональными проектами и рабочими, для других. Ответить на него удалось, только сменив работу.
Корпоративная логика стоит на трех китах: каждый дизайн-артефакт согласовывает команда маркетинга, парочка дизайн-директоров и какой-нибудь руководитель отдела; твоего подхода нет, есть корпоративные гайдлайны, перемалывающие любую попытку интервенции в стиль компании; всякое смелое решение требуется адаптировать и укротить, потому что «пользователи не поймут». В конечном итоге между дизайнером и потребителем встает столько посредников, что идея и результат на выходе редко совпадают хотя бы на 20%. А значит, из работы уходит элемент вовлеченности. Зачем стараться, если все равно выйдет некая усредненная жвачка? Работа на корпорацию отупляет и дистанцирует, отчуждает плоды труда, разрушает мотивацию.
Я ушла из корпорации, и в мою работу вернулся тот самый секретный ингредиент, как в «Нимфоманке». Но не любовь, а ответственность. Ответственность превращает тебя из объекта в субъекта. Нужно делать хорошо, потому что за результат отвечаешь только ты. Нельзя свалить слабости своих дизайн-решений на арт-директора, на метрики, на плохую работу маркетологов или неорганизованный менеджмент. Все очень реально. Нет прокладок, нет цепей согласований. Я убедилась, что по-настоящему могу быть дизайнеркой либо в дизайн-студии в сеньор/лид роли, либо в сольной карьере. Это экзистенциальный ужас, от которого сначала цепенеешь, как от вида открытого океана. Но, если не отводить взгляд, то он освобождает и возвращает профессии смысл.
Персональные проекты изначально никем не опосредованы, и потому позволяют быть тотально в них погруженной. Дело никогда не было в профессии как таковой. Я и в самом деле могу любить что угодно — но только если принимаю ответственность во всей ее тяжести и красоте.
Моя профессиональная жизнь в дизайне переживает ренессанс.
Я пришла в терапию с таким запросом: не люблю свою работу, нахожусь в глубоком кризисе смыслов, хочу сменить вид деятельности, мне интересно все, от политической философии и урбанистики до работы с деревом и орнитологии, не понимаю, во что вложить силы, распыляюсь и меняю фокус каждые два месяца. Сложность в том, что я могу полюбить что угодно, если я выберу в этом разобраться. Терапевтка спросила: а почему тогда вы не можете просто полюбить то, что делаете прямо сейчас?
Я жила с этим вопросом, крутила его, пыталась умозрительно сопоставить, в чем разница между всеми моими персональными проектами и рабочими, для других. Ответить на него удалось, только сменив работу.
Корпоративная логика стоит на трех китах: каждый дизайн-артефакт согласовывает команда маркетинга, парочка дизайн-директоров и какой-нибудь руководитель отдела; твоего подхода нет, есть корпоративные гайдлайны, перемалывающие любую попытку интервенции в стиль компании; всякое смелое решение требуется адаптировать и укротить, потому что «пользователи не поймут». В конечном итоге между дизайнером и потребителем встает столько посредников, что идея и результат на выходе редко совпадают хотя бы на 20%. А значит, из работы уходит элемент вовлеченности. Зачем стараться, если все равно выйдет некая усредненная жвачка? Работа на корпорацию отупляет и дистанцирует, отчуждает плоды труда, разрушает мотивацию.
Я ушла из корпорации, и в мою работу вернулся тот самый секретный ингредиент, как в «Нимфоманке». Но не любовь, а ответственность. Ответственность превращает тебя из объекта в субъекта. Нужно делать хорошо, потому что за результат отвечаешь только ты. Нельзя свалить слабости своих дизайн-решений на арт-директора, на метрики, на плохую работу маркетологов или неорганизованный менеджмент. Все очень реально. Нет прокладок, нет цепей согласований. Я убедилась, что по-настоящему могу быть дизайнеркой либо в дизайн-студии в сеньор/лид роли, либо в сольной карьере. Это экзистенциальный ужас, от которого сначала цепенеешь, как от вида открытого океана. Но, если не отводить взгляд, то он освобождает и возвращает профессии смысл.
Персональные проекты изначально никем не опосредованы, и потому позволяют быть тотально в них погруженной. Дело никогда не было в профессии как таковой. Я и в самом деле могу любить что угодно — но только если принимаю ответственность во всей ее тяжести и красоте.
❤🔥25❤2🐳2
Про модусы дизайнера и пользователя в быту
Дизайн — это акт осознанного выбора. Например, вычленение одного свойства из множества и отсечение ненужных. Создание маршрутов и сценариев. Это реализация способности видеть и воссоздавать системы. Если попытаться описать дизайн как общий принцип, довольно скоро можно прийти к выводу, что почти любая человеческая деятельность является дизайном.
Бытовая жизнь всякого человека полна актов дизайна, часто неосознанных. И мы тут выступаем одновременно в двух ролях: дизайнера и пользователя. Иногда мы воспаряем над своей жизнью, как градостроитель над картой района, и конструируем маршруты — а потом опускаемся внутрь макета и начинаем проживать созданный сценарий.
Дизайнер заводит удобный календарь с напоминаниями, благодаря чему пользователь в ходе недели не забывает о своих планах и встречах. Дизайнер создает второй аккаунт в телеграме, чтобы с него подписаться на все каналы, — а пользователь не отвлекается на чтение новостей во время работы. Дизайнер вешает на дверь в туалете формы сильных глаголов немецкого языка, и пользователь от скуки заучивает их.
Иногда дизайнер ошибается. Ему кажется, что если не купить месячный билет на общественный транспорт, то пользователь начнет каждый день ездить на работу на велосипеде. Оказывается, у пользователя не всегда есть настроение, а на улице в некоторые дни дождливо. Решение приходится откатить до предыдущей версии как неудобное.
Осознанное переключение между модусами дизайнера и пользователя и отладка быстрого цикла обратной связи помогает создать в жизни паттерны — элементы порядка. Но важно, чтобы между ребрами жесткости оставались зазоры для непредсказуемости. Случайности, серендипность, глупости, фланирование. В этом слабость чрезмерно точно спланированных систем: они рутинизируют и удушают жизнь. Поэтому утопия часто граничит с дистопией: радикальная реорганизация органических процессов требует постоянного дисциплинирующего насилия. Порой стоит отпустить руль и позволить жизни просто случаться, вытекать, расплываться.
Кажется, высший пилотаж — это дизайн хаоса. Содержание хаоса невозможно спланировать, его суть именно в том, что он подкидывает тебе столкновения с неизвестным. С хаосом можно заключить сделку, принять его в дом. Некоторые люди сеют хаос, к ним примагничиваются странные персонажи на улице, с ними случаются какие-то чудеса и приключения. С ними дизайнер хаоса ищет встреч и заводит дружбу. А еще: не отказывается от автостопа; выбирает в чужих городах вписки, а не отели; всегда заходит в гости, когда приглашают; соглашается на любые идеи, даже если страшно, лень или не хочется, потому что знает — сегодня вселенная может устроить судьбоносную констелляцию, и на нее не стоит опаздывать.
Пользователь никогда не уверен. Пользователь без подготовленного плана решает в моменте, и в отсутствие вариантов выбирает остаться дома, не сделать личную задачу, включить смешное видео вместо образовательного. Дизайнер дает пользователю дорожную карту дня, недели, месяца и всей жизни заранее. Но он не проживает жизнь сам. Он всегда находится над ней. Поэтому модусу дизайнера я отвожу отдельное время — время побыть отрешенной. И никогда не передаю дизайнеру в себе слишком много власти — чтобы жизнь случайно не превратилась в душную диктатуру госплана.
Дизайн — это акт осознанного выбора. Например, вычленение одного свойства из множества и отсечение ненужных. Создание маршрутов и сценариев. Это реализация способности видеть и воссоздавать системы. Если попытаться описать дизайн как общий принцип, довольно скоро можно прийти к выводу, что почти любая человеческая деятельность является дизайном.
Бытовая жизнь всякого человека полна актов дизайна, часто неосознанных. И мы тут выступаем одновременно в двух ролях: дизайнера и пользователя. Иногда мы воспаряем над своей жизнью, как градостроитель над картой района, и конструируем маршруты — а потом опускаемся внутрь макета и начинаем проживать созданный сценарий.
Дизайнер заводит удобный календарь с напоминаниями, благодаря чему пользователь в ходе недели не забывает о своих планах и встречах. Дизайнер создает второй аккаунт в телеграме, чтобы с него подписаться на все каналы, — а пользователь не отвлекается на чтение новостей во время работы. Дизайнер вешает на дверь в туалете формы сильных глаголов немецкого языка, и пользователь от скуки заучивает их.
Иногда дизайнер ошибается. Ему кажется, что если не купить месячный билет на общественный транспорт, то пользователь начнет каждый день ездить на работу на велосипеде. Оказывается, у пользователя не всегда есть настроение, а на улице в некоторые дни дождливо. Решение приходится откатить до предыдущей версии как неудобное.
Осознанное переключение между модусами дизайнера и пользователя и отладка быстрого цикла обратной связи помогает создать в жизни паттерны — элементы порядка. Но важно, чтобы между ребрами жесткости оставались зазоры для непредсказуемости. Случайности, серендипность, глупости, фланирование. В этом слабость чрезмерно точно спланированных систем: они рутинизируют и удушают жизнь. Поэтому утопия часто граничит с дистопией: радикальная реорганизация органических процессов требует постоянного дисциплинирующего насилия. Порой стоит отпустить руль и позволить жизни просто случаться, вытекать, расплываться.
Кажется, высший пилотаж — это дизайн хаоса. Содержание хаоса невозможно спланировать, его суть именно в том, что он подкидывает тебе столкновения с неизвестным. С хаосом можно заключить сделку, принять его в дом. Некоторые люди сеют хаос, к ним примагничиваются странные персонажи на улице, с ними случаются какие-то чудеса и приключения. С ними дизайнер хаоса ищет встреч и заводит дружбу. А еще: не отказывается от автостопа; выбирает в чужих городах вписки, а не отели; всегда заходит в гости, когда приглашают; соглашается на любые идеи, даже если страшно, лень или не хочется, потому что знает — сегодня вселенная может устроить судьбоносную констелляцию, и на нее не стоит опаздывать.
Пользователь никогда не уверен. Пользователь без подготовленного плана решает в моменте, и в отсутствие вариантов выбирает остаться дома, не сделать личную задачу, включить смешное видео вместо образовательного. Дизайнер дает пользователю дорожную карту дня, недели, месяца и всей жизни заранее. Но он не проживает жизнь сам. Он всегда находится над ней. Поэтому модусу дизайнера я отвожу отдельное время — время побыть отрешенной. И никогда не передаю дизайнеру в себе слишком много власти — чтобы жизнь случайно не превратилась в душную диктатуру госплана.
❤🔥15👏4❤1🐳1💘1🦄1
В Калининграде я впервые зафиксировала такую малую скульптурную форму, как хаусмарки, — по сути, брендирование зданий примитивными барельефами, один из ранних примеров графического дизайна.
Еще в 5-8 веках в Западной Европе возникли металлические рекламные вывески. Это были крендельки, винные бочки, подковы, молоты, ножницы — в соответствии с типом бизнеса. До изобретения печатного станка на них не было текста, потому что население было преимущественно неграмотным.
Хаусмарки же имели другую функцию: они сообщали о владельце здания, поэтому графически варьировались от рун и именных аббревиатур до изображений животных и микросюжетов. Начиная с XIV века, они использовались для маркировки домов вместо цифр. Переходя из поколения в поколение, хаусмарки эволюционировали в семейную геральдику и обрастали символическим значением. Ближе к XIX веку, когда у улиц появились названия, а дома стали массово нумероваться, сюжеты хаусмарок фамильных гостиниц и таверн стали использоваться на тех самых рекламных табличках из раннего Средневековья (Nasenschild по-немецки). В Германии их реставрируют и сохраняют на зданиях как часть архитектурного наследия.
У хаусмарок Кёнигсберга своя история. Это были шпайхерские марки — то есть складские, позволявшие определять нужный склад при разгрузке торговых судов. В портовом районе Ластадия на фасадах складских зданий хаусмарки с XIV века обозначали торговые дома и купцов, которым принадлежали склады. Изображали в основном животных: лошадей, медведей, птиц, львов и прочее.
В ходе бомбардировок во время британской операции «Возмездие» исторический центр Кёнигсберга был сильно разрушен, хотя там не было военных объектов. Средневековые склады Ластадии были уничтожены. Тем не менее, в более новых районах Кёнигсберга уцелели хаусмарки начала XX века. Суть в том, что в 1920-1930-е годы немецкие архитекторы пытались возродить формат хаусмарок, но уже на жилых многоквартирных домах, и стилизовали их под животные и мифологические мотивы Средних веков. Это были уже исключительно декоративные элементы без функциональной нагрузки, дань историческому наследию города.
До настоящего времени дошли 14 улиц Калининграда с хаусмарками. А еще в Калининграде живет Макс Пройс, который восстанавливает утраченные барельефы по архивным фотографиям в керамике. Было очень приятно с ним пообщаться и поработать в его мастерской.
Я вернулась в Берлин и теперь жалею, что не сфотографировала все хаусмарки Калининграда! Но вот хотя бы девять штучек с Коммунальной и Енисейской улиц, очень хорошие.
Еще в 5-8 веках в Западной Европе возникли металлические рекламные вывески. Это были крендельки, винные бочки, подковы, молоты, ножницы — в соответствии с типом бизнеса. До изобретения печатного станка на них не было текста, потому что население было преимущественно неграмотным.
Хаусмарки же имели другую функцию: они сообщали о владельце здания, поэтому графически варьировались от рун и именных аббревиатур до изображений животных и микросюжетов. Начиная с XIV века, они использовались для маркировки домов вместо цифр. Переходя из поколения в поколение, хаусмарки эволюционировали в семейную геральдику и обрастали символическим значением. Ближе к XIX веку, когда у улиц появились названия, а дома стали массово нумероваться, сюжеты хаусмарок фамильных гостиниц и таверн стали использоваться на тех самых рекламных табличках из раннего Средневековья (Nasenschild по-немецки). В Германии их реставрируют и сохраняют на зданиях как часть архитектурного наследия.
У хаусмарок Кёнигсберга своя история. Это были шпайхерские марки — то есть складские, позволявшие определять нужный склад при разгрузке торговых судов. В портовом районе Ластадия на фасадах складских зданий хаусмарки с XIV века обозначали торговые дома и купцов, которым принадлежали склады. Изображали в основном животных: лошадей, медведей, птиц, львов и прочее.
В ходе бомбардировок во время британской операции «Возмездие» исторический центр Кёнигсберга был сильно разрушен, хотя там не было военных объектов. Средневековые склады Ластадии были уничтожены. Тем не менее, в более новых районах Кёнигсберга уцелели хаусмарки начала XX века. Суть в том, что в 1920-1930-е годы немецкие архитекторы пытались возродить формат хаусмарок, но уже на жилых многоквартирных домах, и стилизовали их под животные и мифологические мотивы Средних веков. Это были уже исключительно декоративные элементы без функциональной нагрузки, дань историческому наследию города.
До настоящего времени дошли 14 улиц Калининграда с хаусмарками. А еще в Калининграде живет Макс Пройс, который восстанавливает утраченные барельефы по архивным фотографиям в керамике. Было очень приятно с ним пообщаться и поработать в его мастерской.
Я вернулась в Берлин и теперь жалею, что не сфотографировала все хаусмарки Калининграда! Но вот хотя бы девять штучек с Коммунальной и Енисейской улиц, очень хорошие.
❤🔥17❤3🦄1
I. Калининград. Материал
В Калининград я ездила с группой дизайнеров и Димой Барбанелем на культурную разведку, из которой мы в сжатые сроки длиной в выходные делали два артефакта — хаусмарку и шрифтовой плакат. Метазадача — исследовать визуальные сюжеты города и найти для них точную пластику в заданных форматах.
Каждый день до заката мы гуляли с Максом Пройсом и фотографировали, пока он рассказывал об истории районов и отдельных зданий, а вечером собирались в его мастерской для работы. Сортировали фотографии, делали наброски, лепили из пластилина, делали гипсовые формы, закатывали в них глину, рисовали буквы.
Мне хотелось объединить плакат и хаусмарку в единую систему, чтобы в их основе лежал одинаковый источник, но интерпретированный по-разному, в органике медиума.
Я зацепилась за два лейтмотива: исторические формы, тяготеющие к орнаменту, и стирание следов. Стирание в Калининграде повсюду: немецкий слой растворяется и уходит вглубь стен, теряет очертания; барельефы размывает вода, точит ветер, разрушает время; здания деформирует человек, дополняя анахроническими коллажами новых пристроек.
И для хаусмарки, и для плаката я использовала модули, взятые из выгравированной на Кёнигсбергском соборе эпитафии. Мне кажется, там есть всё: причудливость, изящество, флористический мотив. Из этого можно сделать и шрифт, и паттерн, и декоративные элементы. Богатый на интерпретации материал!
В Калининград я ездила с группой дизайнеров и Димой Барбанелем на культурную разведку, из которой мы в сжатые сроки длиной в выходные делали два артефакта — хаусмарку и шрифтовой плакат. Метазадача — исследовать визуальные сюжеты города и найти для них точную пластику в заданных форматах.
Каждый день до заката мы гуляли с Максом Пройсом и фотографировали, пока он рассказывал об истории районов и отдельных зданий, а вечером собирались в его мастерской для работы. Сортировали фотографии, делали наброски, лепили из пластилина, делали гипсовые формы, закатывали в них глину, рисовали буквы.
Мне хотелось объединить плакат и хаусмарку в единую систему, чтобы в их основе лежал одинаковый источник, но интерпретированный по-разному, в органике медиума.
Я зацепилась за два лейтмотива: исторические формы, тяготеющие к орнаменту, и стирание следов. Стирание в Калининграде повсюду: немецкий слой растворяется и уходит вглубь стен, теряет очертания; барельефы размывает вода, точит ветер, разрушает время; здания деформирует человек, дополняя анахроническими коллажами новых пристроек.
И для хаусмарки, и для плаката я использовала модули, взятые из выгравированной на Кёнигсбергском соборе эпитафии. Мне кажется, там есть всё: причудливость, изящество, флористический мотив. Из этого можно сделать и шрифт, и паттерн, и декоративные элементы. Богатый на интерпретации материал!
❤🔥6👏2
II. Калининград. Хаусмарка
Хаусмарке хотелось придать ту же прозрачную деликатность, которой обладают призраки на стенах Калининграда. Поэтому я сделала едва выступающие вензели по краям плитки и сохранила центр пустым, как бы призывающим его заполнить, незаконченным. Обрамление со стершимся — или готовым возникнуть, — содержанием.
Начинала с быстрого наброска маркером, приблизительно выцарапала на прямоугольной основе завитульки из эпитафии, поверх клеила пластилиновые колбаски, выравнивала их контуры и заостряла кончики стеком. Дальше мы снимали с пластилина гипсовую форму, которая позволяет изготавливать тираж из глины.
Результат после обжига не сфотографировала, но есть сырые штучки, тоже симпатичные.
Хаусмарке хотелось придать ту же прозрачную деликатность, которой обладают призраки на стенах Калининграда. Поэтому я сделала едва выступающие вензели по краям плитки и сохранила центр пустым, как бы призывающим его заполнить, незаконченным. Обрамление со стершимся — или готовым возникнуть, — содержанием.
Начинала с быстрого наброска маркером, приблизительно выцарапала на прямоугольной основе завитульки из эпитафии, поверх клеила пластилиновые колбаски, выравнивала их контуры и заостряла кончики стеком. Дальше мы снимали с пластилина гипсовую форму, которая позволяет изготавливать тираж из глины.
Результат после обжига не сфотографировала, но есть сырые штучки, тоже симпатичные.
❤🔥3
III. Калининград. Плакаты
В основу шрифта плаката легла кучерявая эпитафия с Кёнигсбергского собора (см. пост «Материал»). Я разбила буквы на составные модули и из этих лего-кубиков собрала кириллический алфавит. Пришлось додумать некоторые элементы в логике источника, списать не получилось...
Мне хотелось, чтобы плакаты были не только о немецком наследии, но и о его разрушении, о визуальных нестыковках и странной гармонии анахронизмов. Поэтому во втором слое использовала пятна ржавчины и прочих следов распада, которые задокументировала в Калининграде.
Кажется, вышел удачный контраст между шрифтовой частью и графикой! Контрапункт, не конфликт. Слои помирились, стали просачиваться и прорастать друг в друга. Вот таким я и запомнила Калининград.
В основу шрифта плаката легла кучерявая эпитафия с Кёнигсбергского собора (см. пост «Материал»). Я разбила буквы на составные модули и из этих лего-кубиков собрала кириллический алфавит. Пришлось додумать некоторые элементы в логике источника, списать не получилось...
Мне хотелось, чтобы плакаты были не только о немецком наследии, но и о его разрушении, о визуальных нестыковках и странной гармонии анахронизмов. Поэтому во втором слое использовала пятна ржавчины и прочих следов распада, которые задокументировала в Калининграде.
Кажется, вышел удачный контраст между шрифтовой частью и графикой! Контрапункт, не конфликт. Слои помирились, стали просачиваться и прорастать друг в друга. Вот таким я и запомнила Калининград.
❤🔥12