1/3 О заразительности оцифрованного прошлого

Что вообще современно? Как кристаллизовать реальность, ухватить ее, отфильтровать сырой материал и создать вещь, рефлексирующую здесь и сейчас, если большинство потребляемого тобой цифрового культурпродукта создано в прошлом или обрабатывает прошлое? Прошлое в интернете невидимо и тотально, как воздух. Невидимо и заразительно, как заболевания, передающиеся воздушно-капельным путем.

Материальные носители прямолинейны: они разрушаются, их принадлежность к истории открывается нам через старение. Вещи уходят, если не нужны, — их не сохраняют, позволяют им исчезнуть. Физический мир навязывает сортировку: географическую, историческую, экономическую. Мы понимаем, например, что в Москве вряд ли можно встретить здание, спроектированное Гауди, но ждем этого от Барселоны. Ограниченность материи создает иерархию. Время отфильтровывает лишнее и позволяет эпохам затвердевать и утверждаться.

В интернете артефакты тоже истлевают, но куда менее охотно, чем материальные объекты. Оцифрованные призраки прошлого густо населяют настоящее. Им не дают умереть, они постоянно возрождаются и возвращаются в дискурс. В интернете изображения, музыка и видео из всех возможных эпох сосуществуют рядом в случайных конфигурациях, уподобляясь мусору. Между ними нарушаются хронологические связи, порядок преемственности. Наследие не уменьшается, а напротив — только копится, превращаясь в бесформенную кучу, как не разлагающийся пластиковый мусор. По-настоящему неиерархична только куча мусора — идея Кабакова, с которой сложно спорить. Пинтерест выдает тебе рядом фотографии церквей XIV и XIX века — и кто, кроме искусствоведа или архитектора, разберет, что там средневековое русское зодчество, а что — неорусский стиль и историцизм?

Нагромождение прошлого и тысячи версий настоящего размывают современность. Даже личное, интимное настоящее оказывается отдано на аутсорс, потому что эмоции проживаются и обретают плоть с помощью культурных артефактов-посредников: поплакать под альбом из 1960-х, провести семейный вечер под фильм из 1990-х, поиграть в игру из начала 2000-х.

Что из этого всего было, а что есть прямо сейчас, и где во всем этом наше время? Может, культура настоящего — и есть виртуальный стык всех эпох в одной точке, утративший чувствование самого себя? Исторически уникальное явление, самобытное в своей тотальной эклектичности. Но много ли в такой конфигурации возможностей для воображения и создания будущего?

#искусство_и_перепроизводство@rantypes

Культура, может, и пронизана гегемонией прошлого, но есть противоядие: практика, основанная на наблюдении, а не референсах.

Ключевое слово — практика. Практика сталкивает с реальностью твоего материала. Вот рисуешь ты буквы по отдельности, все красиво, но при наборе слов возникает проблема: крупные выносные элементы сталкиваются друг с другом. Поиск решения и перебор вариантов дает тебе свежий прием, базирующийся только на преодолении препятствия здесь и сейчас. Получается шрифт, состоящий из странных лигатур на 50%.

Работа с референсами и обращение к прошлому полезно, когда целенаправленно и ограниченно. Но я боюсь передозировки чужим материалом, меня легко засасывает пучина картинок, сравнение себя с другими. А рефлексию еще надо заслужить…

Половину декабря рисовала всю кассу и переносила ее в Глифс, возилась с кернингом и несколько раз переделывала отдельные буквы. Засечки и капли используются избирательно, наследуя логике антикв частично, а где-то упрощая терминал, чтобы не перегружать и без того тяжелые формы. Планирую за январь нарисовать кириллицу...

Вместо итогов года хочется зафиксировать новое самоощущение. За первые 26 лет жизни я так уверовала в идею конца истории Фукуямы, что даже 2022-й год меня не переубедил. Казалось, что произошла ошибка, которую достаточно исправить точечно, чтобы мир вновь оказался зачарован негой потребления и небытия. Эффект муравья: кажется, что короткий период истории, на который выпала твоя жизнь, и есть статус-кво, установленный отсюда и навсегда.

Но в 2024 году современность вернулась бесповоротно. Римляне думали, будто свержение Ромула Августа варварским полководцем — не конец Рима, а какая-то досадная случайность, которую вот-вот устранят. Сюрприз: «нормальность» в истории — это иллюзия. О Римской империи надо вспоминать почаще, когда кажется, что Pax Romana (или любой другой Pax) будет длится вечно. Мир не сошел с ума — он всегда был именно таким, как сейчас. В длинной исторической рамке аберрацией является скорее покой, нежели война. Ничего никуда не вернется, инерцию накопленных противоречий не остановить. И это хорошо. Это лучше, чем ложное затишье мира на грани бури.

Мало что так трезвит, как пребывание в истории. Убежать от истории, спрятаться и отсидеться уже не получится, потому что мир будет меняться и перерождаться везде. В таких обстоятельствах остается только принять историю и войти в нее. И это освобождает. За свои слова и дела приходится отвечать. Будто тебя снимает скрытая камера — только камерой оказывается прожектор современности. Историчность момента задает оси координат. Через ужас соприкосновения с реальным обретается драгоценное чувство «сейчас». Нужно терять, приобретать, бороться, падать, вставать, чего-то бояться, на что-то надеяться, с чем-то сравнивать.

В 2025-м желаю себе и всем обрести и никогда не терять чувство миссии, которое способно подарить возвращение в историю.