Культура, может, и пронизана гегемонией прошлого, но есть противоядие: практика, основанная на наблюдении, а не референсах.

Ключевое слово — практика. Практика сталкивает с реальностью твоего материала. Вот рисуешь ты буквы по отдельности, все красиво, но при наборе слов возникает проблема: крупные выносные элементы сталкиваются друг с другом. Поиск решения и перебор вариантов дает тебе свежий прием, базирующийся только на преодолении препятствия здесь и сейчас. Получается шрифт, состоящий из странных лигатур на 50%.

Работа с референсами и обращение к прошлому полезно, когда целенаправленно и ограниченно. Но я боюсь передозировки чужим материалом, меня легко засасывает пучина картинок, сравнение себя с другими. А рефлексию еще надо заслужить…

Половину декабря рисовала всю кассу и переносила ее в Глифс, возилась с кернингом и несколько раз переделывала отдельные буквы. Засечки и капли используются избирательно, наследуя логике антикв частично, а где-то упрощая терминал, чтобы не перегружать и без того тяжелые формы. Планирую за январь нарисовать кириллицу...

Вместо итогов года хочется зафиксировать новое самоощущение. За первые 26 лет жизни я так уверовала в идею конца истории Фукуямы, что даже 2022-й год меня не переубедил. Казалось, что произошла ошибка, которую достаточно исправить точечно, чтобы мир вновь оказался зачарован негой потребления и небытия. Эффект муравья: кажется, что короткий период истории, на который выпала твоя жизнь, и есть статус-кво, установленный отсюда и навсегда.

Но в 2024 году современность вернулась бесповоротно. Римляне думали, будто свержение Ромула Августа варварским полководцем — не конец Рима, а какая-то досадная случайность, которую вот-вот устранят. Сюрприз: «нормальность» в истории — это иллюзия. О Римской империи надо вспоминать почаще, когда кажется, что Pax Romana (или любой другой Pax) будет длится вечно. Мир не сошел с ума — он всегда был именно таким, как сейчас. В длинной исторической рамке аберрацией является скорее покой, нежели война. Ничего никуда не вернется, инерцию накопленных противоречий не остановить. И это хорошо. Это лучше, чем ложное затишье мира на грани бури.

Мало что так трезвит, как пребывание в истории. Убежать от истории, спрятаться и отсидеться уже не получится, потому что мир будет меняться и перерождаться везде. В таких обстоятельствах остается только принять историю и войти в нее. И это освобождает. За свои слова и дела приходится отвечать. Будто тебя снимает скрытая камера — только камерой оказывается прожектор современности. Историчность момента задает оси координат. Через ужас соприкосновения с реальным обретается драгоценное чувство «сейчас». Нужно терять, приобретать, бороться, падать, вставать, чего-то бояться, на что-то надеяться, с чем-то сравнивать.

В 2025-м желаю себе и всем обрести и никогда не терять чувство миссии, которое способно подарить возвращение в историю.

Отдых требует дисциплины, даже усилия. На отдых нужно направить внимание, чтобы он случился. Внимание — иссякающий ресурс, который боязно растратить. Инерция и усталость побуждают занимать свободное время, а не проводить его. В бесцельном пограничном полусне-полубодрствовании силы только расходуются. Нужно завести двигатель, чтобы зарядить аккумулятор. Парадоксальная ситуация.

В рутине рабочего режима сложно принять решение принести себе счастье, допустив целительную пустоту. Ее можно заполучить случайно: в череде дел взглянуть на солнце, по пути с работы рассматривать ветки деревьев, мыть машину и обрадоваться брызгам воды. Но обычно так: выдается свободный час, и его хочется убить, отвлечься, не оставаться наедине с собой. Наступает выходной, и почему-то бесцельное шатание по интернету оказывается привлекательнее поездки загород. Для поездки надо вещи собрать, машину заправить, написать друзьям, потом еще и общаться с ними…

Мне нравится термин Марка Фишера «депрессивная гедония»: состояние подавленности в переизбытке стимулов, приносящих крохи удовольствия, но не полноту, не удовлетворение. Глубокое тихое счастье надо еще отвоевать, постараться. Пройти через сопротивление, чувство тоски, блуждание ума, озарение. Надо заскучать, чтобы захотеть чего-то. Преодолеть первичный дискомфорт, чтобы все-таки выйти из дома и отправиться в путешествие.

Усилие обычно себя оправдывает. И предлагает непредсказуемую развилку шансов. На эти новогодние праздники я ехала в Анапу, чтобы убирать мазут, а заодно случайно познакомилась с дизайнеркой Катей из Esh в общежитии; оказалась на высоте 2300 метров в заснеженных горах Кавказского хребта; погуляла в тисо-самшитовой роще под Сочи; погостила на вилле с плодоносящими мандаринами и кумкватовыми деревьями; сидела на балконе с видом на Черное море в +15° посреди января и дописывала несколько текстов по неоконченным черновикам.

От меня требовалось только найти решимость провести отпуск на месте экологической катастрофы, а дальше все хорошее случилось как-то само. Было бы трагично вместо этого все праздники смотреть ютуб дома.

2/3 Прошлое как субстрат для будущего

Возвращение к прошлому на уровне эстетики происходило в истории культуры постоянно. И всякий раз — порождало ту самую «аутентичную» форму, которая становилась впоследствии новым образцом для подражания.

Готика эволюционировала из романского стиля, который был попыткой варваров осмыслить римское архитектурное наследие. Хотя в эпоху Ренессанса слово «готический» имело негативную окраску, спустя четыре века Джон Рёскин назовет именно готику вершиной западноевропейской христианской архитектуры. Но что это в сущности, если не пастиш, который обрел самобытность по мере развития? Можно осторожно предположить, что без Arts & Crafts не было бы Веркбунда, а без Веркбунда — и Баухауса. При этом движение «Искусств и ремёсел» в основе своей ретроградно, а Баухаус уже революционен. И все-таки, кому-то нужно было первым обернуться на прошлое и разглядеть в нем прежде не осознаваемую потенцию.

Всякая попытка дословно повторить что-то из прошлого уже по определению является комментарием к нему, а не им самим. Как и история. История — это серия комментариев к прошлому, будь то утопия возвращения назад или исправление ошибок предшественников.

Гройс называет Сталина одним из первых постмодернистов. Провокационное заявление, но логика понятна: если в коммунистическом нарративе вся история была классовой борьбой народов в стремлении к коммунизму, значит, и все произведенные ими артефакты могут произвольно отбираться и компилироваться как наследие коммунистической культуры. Советское — это и пастиш, и коллаж, и палимпсест, — но и нечто аутентичное.

До какого-то момента культура — это серия чудесных трансформаций подделок в подлинники. Стремление скопировать нечто из конкретного исторического периода уже само по себе отражало некий фрагмент современности. Как идеология — дыра в сердце на месте Бога, так и копия — дыра на месте другого рода пустоты, по форме которой можно угадать симптомы своего времени.

#искусство_и_перепроизводство@rantypes