Зашла в издательство попросить книгу для одного нобелевского лауреата (попросил, бывает), который живет в Сингапуре. Оказалось, она прямо-таки последняя)
Но!
Если кому по пути закинуть книжку в Сингапур, найду одну в подарок из личного тающего запаса)

Женя Чайка, независимый куратор, председатель Ассоциации арт-резиденций России.

Вчера на вебинаре о взаимодействии арт-резиденций и места Анна Акимова вспомнила о проекте, который мы с ней делали в 2017-м году в Кыштыме. Это была программа Арт-резиденций 4-й Уральской индустриальной биеннале, проект Waiting for the ground швейцарского художника Руди Десельера — звуковая инсталляция, где с помощью меди, магнитов и электрического тока звучали листья, собранные в парке, была устроена в купольном зале местного Белого дома. До сих пор считаю этот проект одной из самых больших своих кураторских удач. 

Последнее время часто ловлю себя на мысли, что большинство людей, с которыми я сейчас общаюсь, не видели мои большие проекты. Странно как, думаю, друзья не видели, а вот, скажем, Юк Хуэй (привозили его на симпозиум 4-й биеннале) видел. Думаю так — и иду его читать:  

Желая сделать цифровую физику возможной, философы сталкиваются с тем же вопросом, который Платон поднимал в Тимее, а именно вопросом неполноты идеала и его воплощения. В Тимее Платон предлагает третий «род бытия» кроме тех, о которых он рассуждал ранее: вечный умопостигаемый образ и подобие этого образа. Как объясняет Платон, третий род — это «хранилище, в некотором роде кормилица всех поколений». Я упоминал, что вопрос материальности является несколько непрояснённым для философов цифровой физики, поскольку когда они говорят об идее (алгоритмы) и индивидуальном (состоящем из битов) они слегка сдвигают понимание хранилища в сторону памяти машины, не рассуждая вовсе об его важности, как если бы этот вопрос вовсе не требовал объяснений.

Towards a Relational Materialism
A Reflection on Language, Relations and the Digital
Yuk Hui

Читаю эту статью, потому что она написана по поводу легендарного проекта Жана-Франсуа Лиотара Les Immateriaux. Этот проект стал манифестацией «Состояния постмодерна», он был показан в Центре Помпиду в 1985 году и с тех пор его не перестают рассматривать и пересматривать. Для меня он всегда был примером того, как куратор может работать со сценографией выставки и хореографией зрителя на ней. Но важнее всего, что, изучая его материалы, я нашла опору и поддержку для тех форм и идей, которые воплощала на той самой биеннале 2017-го года. А я тогда была куратором программы арт-резиденций Уральской индустриальной биеннале и увлекалась разными расширениями выставки: это и коллективное письмо, которое превратилось в «Архив мнений», и бесконечные предъявления контекста (от фото, видео и саундскейпа до пяти тонн розовой соли в комнате отдыха), и маршруты — да, я полгода каждый выходные возила людей по Уралу, показывая им действующие производства, индустриальные руины, природу, старательно преобразованную в плотины и пруды. Делала я всё это, потому что не могла не делать, – я просто формулировала для себя весь Урал как свою выставку. В общем, сначала придумала, что так можно было, а потом прочитала, что Лиотар придумал все возможные расширения выставки ещё до того, как я родилась. 

Ну и до того, как родился Юк Хуэй, если уж совсем честно. Но вот когда я читаю текст Хуэя о Лиотаре, я понимаю, что, возможно, Лиотар же первым придумал, как показывать технологическое искусство. И я рада, что вовремя добралась до этого хранилища памяти: почти успела до того, как сама принялась это придумывать. И пусть же гениальные архивы вроде этого – Les Immateriaux – отвлекут от пустых фантазий, а тексты о чужих придумках помогут найти свои пути и к воплощениям, и к идеалам.

#цитата_ААРР
#вдохновение_резиденций

Фото: Алексей Пономарчук
Шарф: Наташа Кунгурова

Вообще вернуться на философский на несколько дней — это как попасть домой и сразу в детство. Вот так, кажется, я и обнаружила, что в одной из моих любимых философских книг давно описаны мои отношения с пигментами в хлебе.
Nelson Goodman, Languages of Art

Сегодня выступаю в жанре «испеку хлеб и уйду».
Санкт-Петербург, наши дни

Гриша сказал, можно. Рассказываю.

Скоро будет новая книжка. Ну как скоро — однажды ближайшим летом она обязательно появится. Там нет ни слова про резиденции. Хлеба там тоже нет. Эта книжка — про пейзаж. Конечно, не про тот, который дан нам в картинах более или менее великих мастеров. А про тот, который я вижу. Про тот, на который я смотрю. Я наблюдаю — любуюсь — влюбляюсь — в каком именно порядке узнаю в ближайший месяц, пока буду переставлять местами кусочки текста.

Переставлять, немного удалять, немного добавлять. В целом, всего понемногу, и только меня очень и очень много. Не знаю, как на такое решилась. Не знаю — и не узнаю. В общем, в нашем мире это называется романтической паузой. И эта пауза уже заполнена текстом. А после неё, прямо-таки с нового такта, уже вступает теория — там много эстетики и эпистемологии, резиденций в больших квадратных скобках аналитической философии и всего такого, что я давно люблю, но о чём я как-то стеснялась говорить.

Словом, «не надо стесняться». И хотя в книге с таким названием всего одна глава посвящена творчеству Татьяны Булановой, думаю, и с этим можно как-то справиться. Но это уже другие тексты и совсем другие проекты.

Не допишу, пока не вспомню Урал.
Вспоминаю.
Черноисточинский пруд.
Помню его ранней осенью в кувшинках.

В день рождения моей мамы у Татьяны Булановой вышел сингл, который называется «Папа». Я сразу посмотрела, что там по маме:

«Мама» — альбом «Измена», 1994;
«Говорила моя мама» — «Большая коллекция», 2002;
«Мама моя милая» — сингл, 2024.
Отдельно отмечу сингл 2022-го года «Таня, дыши!»

Словом, немало. Это и понятно, потому что, танцы — танцами, но если твои песни не поют в Магадане — как тебе попасть в вечность?
Подсчитала всё это и решила, что об этих песнях надо рассказать через творчество Анни Эрно. Ну хотя бы потому, что ей дали нобелевскую премию за то, что она написала одну книгу про отца и — как минимум ещё — одну про мать. Решила так и отвлеклась на пару месяцев. Хорошо, что сегодня есть повод всё предъявить без лишних интеллектуальных обременений. Итак.

В творчестве Татьяны Булановой папа — образ, который твёрдо ассоциируется с детством и произрастающей оттуда поддержкой: он читает сказки на ночь, носит на плечах так, что девочка уверена, что она выше всех, бегает с дочкой по лужам в детстве, хранит секреты ранимого подростка, утирает слёзы взрослой женщины. Отец — это безусловная опора, даже если его (уже, никогда) нет рядом:

твои руки я запомню навсегда.

Мама — другое. Она, конечно, любит, но, во-первых, она строгая; во-вторых, она точно знает, что для дочери лучше. Взрослея, дочь наполняется собственной волей, берёт на себя ответственность:

Мама, не суди — не надо
Я сама себе судья

Однако часто мама скептически относится к выбору дочери:

Мама мне твердила: ты его не жди
Пусть пройдут метели, пусть пройдут дожди
До поры до времени дочь упорствует:

Не отдам любовь никому, я люблю.

Есть момент (и да, он превращается в бесконечность), когда позиционный антагонизм достигает предела:

Мама мне твердила: он совсем другой
Я в ответ шутила: он любимый мой

Но шутки шутками: постепенно мы приближаемся к тому самому упрёку, который симметричен любому признанию, а, возможно, и вовсе равен похвале:

Мама мне сказала: ты сошла с ума.

Эта замаскированная солидарность оборачивается уловкой: принятие принципиально нерационального действия подкупает. Оступившись в отношениях, дочь понимает не столько и не только, что мать была права, но — что важнее — что её саму принимают в её неправоте. Так, до того понятная, но иррациональная власть матери обретает риторическую силу аргумента, отсылающего к авторитету:

Ты опять не придёшь, на часах без пяти восемь
Одного не пойму: разлюбил, так скажи прямо
«Уходя — уходи», — говорила моя мама

Магия бесспорных рифм вроде: «свиданья»/«до свидания», «рукой»/«дорогой» — делает своё дело: мы приходим к безапелляционному выводу:

Значит мама права: просто было любви мало

А от формального вывода несложно перейти и к действительно перформативному высказыванию:

До свидания, до свидания, хватит, дорогой

Постепенно в текстах мама перестаёт быть медиатором сложных или тупиковых отношений: она становится партнёром. Мы выходим из ситуации «разговор по поводу» к ситуации «разговор с тем, кто дорог». Сформулирована потребность в одобрении, в участии, любви и заботе — но за ней всё еще вместо субъекта виден лишь собеседник-талисман:

Я теперь взрослее стала,
но, поверь, как не хватало
мне тебя
о если б только знала ты, как мне
было трудно
но сегодня
перед ночью новогодней,
мама, можно я приду к тебе?
Посидим опять как прежде
Снова вижу взгляд твой нежный
Ты подаришь мне надежду
и любовь свою
Посмеемся и поплачем
мама будь со мной почаще

Рядом будь, тогда удача
дочь найдет твою

Рядом будь, и пусть удача
дочь найдет твою

Поражает эта уверенная функциональность фигуры матери. Она, будто бы, ценна исключительно тем, что знает подходящий рецепт:

Таня, дыши глубже
Таня, держись крепче
Таня, не верь в случай
Знаешь, любовь лечит

Таня, дыши
Просто люби

Может, Таня и справляется, но всеобъемлющий характер этой функции удручает. Хотя бы потому, что, став матерью, ни одна женщина не перестаёт быть собой.

Моя старшая сестра как-то сказала мне: «мы можем быть только немного лучше, чем наши родители». Я могу только догадываться, что бы это могло значить. На всякий случай скажу, что потомственной многосмысленности фраз, кажется, я свою дочь уже научила. Возможно, нехотя; возможно, случайно.

Я всегда любила путешествовать, и мама часто говорила мне:

— Жень, а вдруг конец света, а ты не дома?

Я всегда думала, что это просто очередная красивая шутка. Думала так — и не разу не сказала:

— Мам, я дома.

Могу только гадать, чем на самом деле были эти слова, но, чем бы они ни были, я бы хотела, чтобы мама могла услышать мой ответ:

— Мам, я дома.


На фото: моя Соня во время монтажа выставки «Спасибо, пожалуйста, извини» (Стратегический проект VI Московской молодёжной биеннале, 2018) и цветок, который мне сегодня подарила Соня.

Не перестаю удивляться тому, что разговоры про резиденции в моём мире не заканчиваются. И, если честно, чем дальше, тем меньше я понимаю, о чем, собственно, речь. Потому что, при погружении в разные контексты, резиденции обнаруживают себя совершенно по-разному.
За несколько дней резиденции обнаружили себя как:

— хозяйственные субъекты, лишенные автономии, не обладающие собственным имущественным комплексом;
— институты, онтофункциональность которых определяется через художественную деятельность;
— инфраструктура для создания художественных образов;
— место, где рождается образ мечты;
— место встречи, точка контингентности, в которой возможно создание нового;
— ну и, пожалуй, процитирую: «изначально резиденция понималась как проекция винного отдела магазина «Огонёк».

Что ж, много — не мало)