Вообще вернуться на философский на несколько дней — это как попасть домой и сразу в детство. Вот так, кажется, я и обнаружила, что в одной из моих любимых философских книг давно описаны мои отношения с пигментами в хлебе.
Nelson Goodman, Languages of Art

Сегодня выступаю в жанре «испеку хлеб и уйду».
Санкт-Петербург, наши дни

Гриша сказал, можно. Рассказываю.

Скоро будет новая книжка. Ну как скоро — однажды ближайшим летом она обязательно появится. Там нет ни слова про резиденции. Хлеба там тоже нет. Эта книжка — про пейзаж. Конечно, не про тот, который дан нам в картинах более или менее великих мастеров. А про тот, который я вижу. Про тот, на который я смотрю. Я наблюдаю — любуюсь — влюбляюсь — в каком именно порядке узнаю в ближайший месяц, пока буду переставлять местами кусочки текста.

Переставлять, немного удалять, немного добавлять. В целом, всего понемногу, и только меня очень и очень много. Не знаю, как на такое решилась. Не знаю — и не узнаю. В общем, в нашем мире это называется романтической паузой. И эта пауза уже заполнена текстом. А после неё, прямо-таки с нового такта, уже вступает теория — там много эстетики и эпистемологии, резиденций в больших квадратных скобках аналитической философии и всего такого, что я давно люблю, но о чём я как-то стеснялась говорить.

Словом, «не надо стесняться». И хотя в книге с таким названием всего одна глава посвящена творчеству Татьяны Булановой, думаю, и с этим можно как-то справиться. Но это уже другие тексты и совсем другие проекты.

Не допишу, пока не вспомню Урал.
Вспоминаю.
Черноисточинский пруд.
Помню его ранней осенью в кувшинках.

В день рождения моей мамы у Татьяны Булановой вышел сингл, который называется «Папа». Я сразу посмотрела, что там по маме:

«Мама» — альбом «Измена», 1994;
«Говорила моя мама» — «Большая коллекция», 2002;
«Мама моя милая» — сингл, 2024.
Отдельно отмечу сингл 2022-го года «Таня, дыши!»

Словом, немало. Это и понятно, потому что, танцы — танцами, но если твои песни не поют в Магадане — как тебе попасть в вечность?
Подсчитала всё это и решила, что об этих песнях надо рассказать через творчество Анни Эрно. Ну хотя бы потому, что ей дали нобелевскую премию за то, что она написала одну книгу про отца и — как минимум ещё — одну про мать. Решила так и отвлеклась на пару месяцев. Хорошо, что сегодня есть повод всё предъявить без лишних интеллектуальных обременений. Итак.

В творчестве Татьяны Булановой папа — образ, который твёрдо ассоциируется с детством и произрастающей оттуда поддержкой: он читает сказки на ночь, носит на плечах так, что девочка уверена, что она выше всех, бегает с дочкой по лужам в детстве, хранит секреты ранимого подростка, утирает слёзы взрослой женщины. Отец — это безусловная опора, даже если его (уже, никогда) нет рядом:

твои руки я запомню навсегда.

Мама — другое. Она, конечно, любит, но, во-первых, она строгая; во-вторых, она точно знает, что для дочери лучше. Взрослея, дочь наполняется собственной волей, берёт на себя ответственность:

Мама, не суди — не надо
Я сама себе судья

Однако часто мама скептически относится к выбору дочери:

Мама мне твердила: ты его не жди
Пусть пройдут метели, пусть пройдут дожди
До поры до времени дочь упорствует:

Не отдам любовь никому, я люблю.

Есть момент (и да, он превращается в бесконечность), когда позиционный антагонизм достигает предела:

Мама мне твердила: он совсем другой
Я в ответ шутила: он любимый мой

Но шутки шутками: постепенно мы приближаемся к тому самому упрёку, который симметричен любому признанию, а, возможно, и вовсе равен похвале:

Мама мне сказала: ты сошла с ума.

Эта замаскированная солидарность оборачивается уловкой: принятие принципиально нерационального действия подкупает. Оступившись в отношениях, дочь понимает не столько и не только, что мать была права, но — что важнее — что её саму принимают в её неправоте. Так, до того понятная, но иррациональная власть матери обретает риторическую силу аргумента, отсылающего к авторитету:

Ты опять не придёшь, на часах без пяти восемь
Одного не пойму: разлюбил, так скажи прямо
«Уходя — уходи», — говорила моя мама

Магия бесспорных рифм вроде: «свиданья»/«до свидания», «рукой»/«дорогой» — делает своё дело: мы приходим к безапелляционному выводу:

Значит мама права: просто было любви мало

А от формального вывода несложно перейти и к действительно перформативному высказыванию:

До свидания, до свидания, хватит, дорогой

Постепенно в текстах мама перестаёт быть медиатором сложных или тупиковых отношений: она становится партнёром. Мы выходим из ситуации «разговор по поводу» к ситуации «разговор с тем, кто дорог». Сформулирована потребность в одобрении, в участии, любви и заботе — но за ней всё еще вместо субъекта виден лишь собеседник-талисман:

Я теперь взрослее стала,
но, поверь, как не хватало
мне тебя
о если б только знала ты, как мне
было трудно
но сегодня
перед ночью новогодней,
мама, можно я приду к тебе?
Посидим опять как прежде
Снова вижу взгляд твой нежный
Ты подаришь мне надежду
и любовь свою
Посмеемся и поплачем
мама будь со мной почаще

Рядом будь, тогда удача
дочь найдет твою

Рядом будь, и пусть удача
дочь найдет твою

Поражает эта уверенная функциональность фигуры матери. Она, будто бы, ценна исключительно тем, что знает подходящий рецепт:

Таня, дыши глубже
Таня, держись крепче
Таня, не верь в случай
Знаешь, любовь лечит

Таня, дыши
Просто люби

Может, Таня и справляется, но всеобъемлющий характер этой функции удручает. Хотя бы потому, что, став матерью, ни одна женщина не перестаёт быть собой.

Моя старшая сестра как-то сказала мне: «мы можем быть только немного лучше, чем наши родители». Я могу только догадываться, что бы это могло значить. На всякий случай скажу, что потомственной многосмысленности фраз, кажется, я свою дочь уже научила. Возможно, нехотя; возможно, случайно.

Я всегда любила путешествовать, и мама часто говорила мне:

— Жень, а вдруг конец света, а ты не дома?

Я всегда думала, что это просто очередная красивая шутка. Думала так — и не разу не сказала:

— Мам, я дома.

Могу только гадать, чем на самом деле были эти слова, но, чем бы они ни были, я бы хотела, чтобы мама могла услышать мой ответ:

— Мам, я дома.


На фото: моя Соня во время монтажа выставки «Спасибо, пожалуйста, извини» (Стратегический проект VI Московской молодёжной биеннале, 2018) и цветок, который мне сегодня подарила Соня.

Не перестаю удивляться тому, что разговоры про резиденции в моём мире не заканчиваются. И, если честно, чем дальше, тем меньше я понимаю, о чем, собственно, речь. Потому что, при погружении в разные контексты, резиденции обнаруживают себя совершенно по-разному.
За несколько дней резиденции обнаружили себя как:

— хозяйственные субъекты, лишенные автономии, не обладающие собственным имущественным комплексом;
— институты, онтофункциональность которых определяется через художественную деятельность;
— инфраструктура для создания художественных образов;
— место, где рождается образ мечты;
— место встречи, точка контингентности, в которой возможно создание нового;
— ну и, пожалуй, процитирую: «изначально резиденция понималась как проекция винного отдела магазина «Огонёк».

Что ж, много — не мало)

Пока мы мечтаем и даже немного планируем показать наш «Зазор влияния» в Екатеринбурге, вспоминаем, каким он обернулся в Новосибирске. Как только открылась наша инсталляция в ГЭС-2 (в рамках выставки «Индекс подобия»), Даня предложил сделать что-то визуальное для онлайн журнала V—A—C Среда. Поскольку в самой инсталляции у нас нет ни одного цифрового изображения (вру, есть схема среза виноградной лозы — такой вот медиа-контент) — всё, до боли в кончиках пальцев, аналоговое, мы решили сделать что-то новое. Получилось видео «Влияние зазора». Такая вот прямая инверсия. Снимали в Новосибирске, мы с Женей пару ночей в мае, а потом Женя с Виталей ещё немного в июне, когда вместо заморозков наступила жизнь)

Инсталляция «Зазор влияния» показывает развитие представлений о мире от доисторического до возможного будущего, лишенного людей. Работа строится как вселенная многих солнц, застывающих в своих закатах. Их свет не только делает элементы видимыми, но и показывает, как их стоит видеть: на проекции выстраивается ломаная линия графика, — и наблюдаемое само подсказывает результаты наблюдения. 

В свою очередь, «Влияние зазора» фиксирует, как при натурных съемках свет кодоскопа направляется вовне и нащупывает реальный мир. Прибор, благодаря которому был обнаружен искомый зазор влияния, начинает играть ключевую роль. Выскользнув из-под контроля, он сам выбирает, что и как видеть. Иллюзии, будто кто-то способен влиять на выверенный рассказ, кодоскоп противопоставляет мечтательность, данную в прямых наблюдениях.   

Можно подумать, что переход от инсталляции «Зазор влияния» к видеоработе «Влияние зазора» позволяет достроить созданную внутри выставки систему — найти недостающий фрагмент мира; но оказывается, что все миры и без того целостны, между ними полно дыр, и никакого «вовне» на самом деле не существует.

Есть только то, что мы не успеваем увидеть, выходя из комнаты.

Словом, раскрашивать цветными солнечными зайчиками камни и деревья морозными сибирскими ночами — люблю)

В общем, пусть всё получится, Дима, который бережно хранит сделанные им столы, отправит их сюда, Женя приедет, Влад вернётся — и у меня снова будет лучший день рождения)

Боюсь только, мы опять что-нибудь новое придумаем. А как не придумать? — комнаты такие красивые, есть запас кодоскопов, да и осталась латунь.

Пока, впрочем, спасибо Жене за то, что загрузил видео на vimeo, ну и мне — за то, что напомнила ему об этом)

Вчера случайно использовала всю закваску, опомнилась где-то в середине замеса — и отложила, что было — теперь у меня розовая закваска)