Оптимальный размер школы. Часть вторая.

Итак, существуют ли строгие, количественные исследования, с регрессиями и контрольными группами, которые говорят о том, что школы должны быть того или иного размера? Существуют, и в большом количестве. Например, вот статья двух исследователей из национального института статистики (из которого на прошлой неделе Трамп уволил 90% сотрудников, хахаха!), где характеристики 293 школ Нью-Джерси сопоставили с результатами учеников. Оказалось, что размер школы — наиболее сильный предиктор результатов учеников, уступающий только социально-экономическим показателям школьного округа. Чем больше школа, тем ниже результаты учеников. Кому недосуг читать отдельную статью, вот огромное и относительно недавнее мета-исследование, суммирующее опыт 57 исследований из США, Европы и даже Австралии, проведенных между 1991 и 2007 годом. Результатом стали вполне конкретные рекомендации по оптимальному размеру хорошей школы (началка от 300 до 500 детей), причем размер школы здесь привязан к демографическим характеристикам учащихся. Для школ, где большинство детей из благополучных семей, предельный размер школы может быть несколько больше, чем для школ с высоким процентом детей из менее благополучных семей.

Такая оценка, 300-500 человек, наверняка соответствует вашим интуициям. Мой личный опыт говорит о том, что предельный размер школы ограничен не вместительностью здания и способностью привлечь учителей, а требованием сохранить сообщество и человеческий контакт. Проблема в том, что и мои интуиции, и большинство исследований, о которых я пишу выше, это в лучшем случае корреляции. Регрессии-то тут есть, а вот контрольных групп нету! Если в маленьких школах результаты выше, чем в больших, это не говорит о том, что именно размер школы имеет решающее значение. Ведь маленькие школы могут отличаться от больших не только размером: они могут иначе отбирать детей, располагаться в лучший районах, и так далее. Как вычленить эффект размера? Это, кстати, относится и к проекту укрупнения школ. Комментируя реформу уже упомянутый Калина сказал: "У нас в Москве сейчас отличников по ЕГЭ в два раза больше, чем в среднем по стране. Треть победителей и призеров олимпиад в России  - это московские школьники." Но как можно утверждать что это именно эффект укрупнения, а не того, что Москва может позволить себе повышать зарплаты быстрее, чем регионы?

Как я не раз писал, идеальное решение состоит в проведении рандомизированного исследования с контрольной группой. Но как часто бывает в образовании, это не всегда представляется возможным. Нельзя взять все школы города и просто укрупнить или уменьшить часть из них. Так же как нельзя взять группу детей и приписать их случайным образом к большим или маленьким школам...или можно? Элегантное решение нашла группа исследователей из Массачусетса (откуда же еще?). Они воспользовались тем, что спрос на те самые маленькие школы Нью-Йорка сильно превышает предложение. В результате, отбор в эти школы происходил с помощью лотереи, которая создает искусственный эксперимент по рандомизации. Те, кто выигрывает в лотерею, учится в маленькой школе, а те, кто проигрывает, становился контрольной группой. Отследив результаты двух групп, исследователи пришли к неоспоримому выводу: обучение в маленькой школе значительно повышает результаты по всем предметам, посещаемость и вероятность выпуска и поступления в университет.

Две рефлексии про американскую демократию

Отвлекусь на время от образования, и поделюсь тем, что меня очень занимает последние месяцы. И это американская демократия. Я много лет жил в разных западных странах, несколько лет в Великобритании, несколько лет во Франции, но только в США я почувствовал, что действительно живу в демократическом обществе. Когда же пришло это осознание? Она пришло, тогда когда я воочию увидел, как здесь всё неудобно и неэффективно устроено. Когда я говорю всё, я имею в виду практически любую сферу жизни: образование, транспорт, финансы, медицину, быт, абсолютно все. После московского уровня сервиса Массачусетс как будто живет в каменном веке, при том что это еще и один из самых богатых и развитых штатов. А что говорить про другие?

Я уже писал о том, как сложно и неуправляемо устроено американское школьное образование или как хороший, и важный экзамен, MCAS, был запросто отменен голосованием штата. Так же устроен и транспорт. Например, Бостон известен тем, что к нему не подъехать на автомобиле с юга, дорога раздваивается на два забитых пробками рукава, обходящих город западнее и восточнее. Получить элементарную медицинскую услугу, скажем узи, невероятно сложно и со страховкой, и без страховки. Банковскую карту заказываешь в банке и ждешь по почте неделю. Доставить еду к двери подъезда кое-как можно, но чуваки буквально едут для тебя в магазин и там это все вручную покупают. Моего знакомого недавно сбила машина на пешеходном переходе прямо в центре города (с ним все в порядке!). Приехавшим полицейским водитель на голубом глазу заявил, что не уверен, что это он: камер-то нигде нет, поди докажи.

Почему же самая богатая и развитая экономика мира не может построить эффективную инфраструктуру для своих граждан? Такую хотя бы, которую даже Сергей Семенович Собянин сумел слепить за десять лет? А потому, что демократия подразумевает необходимость учитывать интересы всех граждан, а не только абстрактного большинства. MCAS отменили потому, что он не учитывал интересы учителей; развязку на юге Бостона не построили, потому что местные жители заблокировали магистраль через их район; камер на улицах не было, потому что люди берегут свободу частной жизни; а продукты за 15 минут не доставляют потому, что, во-первых, придется иметь дело с профсоюзом курьеров, а во-вторых, когда ты попытаешься массово открыть склады в плотных жилых массивах, местные жители очень быстро покажут тебе, почем фунт лиха.

До того, как переехать в Кембридж, я конечно понимал, что есть некоторый trade-off между личными свободами и наличием камер наблюдения на каждом столбе. Но только после переезда я осознал, что все московское удобство, все наши хваленые сервисы, это не просто казус — это прямое следствие отсутствия гражданских прав и свобод. Возможно, та группа, чьи права ущемлены, не всегда на поверхности. Возможно, она и сама не осознает, что ее права ущемлены. Но тем не менее, в каждом отдельном случае она существует, я в этом убежден. Таким образом, преимущество демократии состоит не в том, что она может быстро выстроить оптимальную инфраструктуру для своих граждан, а, ровно наоборот, в том, что она сдерживает тех, кто думает — оправданно или нет — что может справиться с этой задачей в одиночку. И хотя на дистанции пяти лет демократия может проиграть в эффективности, на дистанции в сто лет ей нет равных. Именно в этом смысл знаменитой фразы, что в России все меняется за пять лет, и ничего — за сто.

Вторая рефлексия про американскую демократию

Пытаясь разобраться откуда растут ноги американской демократии, и просто из любопытства, решил прочитать биографии двух отцов-основателей США, Бенджамина Франклина и Томаса Джефферсона. Оказалось, что почти все лучшее и все худшее в американской демократии можно связать с добродетелями и пороками весьма небольшой группы людей. В этой группе людей сложно себе представить более непохожих, чем Франклин и Джефферсон. Франклин родился в Бостоне в огромной, небогатой семье, в 17 лет убежал из дома, не получив образования, стал журналистом и издателем газеты в Филадельфии, где приобрел известность благодаря острому языку и пламенной защите американского среднего класса. Томас Джефферсон, сын богатого плантатора из южного штата, Вирджинии, живет в поместье, говорит на греческом и латыни, разводит лошадей и охотится на уток. Трудно не увидеть в нем олицетворения white privilege. Именно ему в возрасте 33 лет (сумасшествие!) поручат написать декларацию о независимости, и он внесет в нее высокую мысль о том, что все люди рождены свободными и равными. Все белые люди, конечно. Мужского пола.

Как ни странно, эта разница и есть первая определяющая черта американской демократии. Тринадцать взбунтовавшихся колоний и отцы основатели были настолько разными, что им приходилось мучительно спорить, договариваться, идти на компромиссы и учитывать интересы друг друга. Франклин был особенно известен за умение вести переговоры, что и привело к его дипломатическим миссиям сначала в Британии, а потом в Париже. Общительный, обаятельный, он осознанно оттачивал сократический метод беседы, чтобы убеждать собеседников, не превращая их в оппонентов. Другая его черта, унаследованная современной Америкой, это постоянная работа на общественное благо. В Филадельфии он основывает первую газету, первую пожарную часть, первую библиотеку, и конечно университет Пенсильвании, входящий сегодня в Лигу Плюща. Но чем он больше всего отличается от Вашингтона, Джефферсона, Гамильтона или Адамса — это легкий, живой, ироничный ум. Он не отказывал ему даже в самых серьезных обстоятельствах. Когда при подписании декларации о независимости, Джон Хэнкок из Массачусетса, высокопарно воскликнул «There must be no pulling different ways! We must all hang together”, Франклин немедленно парировал: «Certainly, or else assuredly we shall all hang separately.”

Ничего подобного нельзя сказать о Джефферсоне, жизнь и работы которого могут показаться просто напросто скучными. Самое интересный факт его биографии связан с его домашним бытом в знаменитом поместье Монтичелло. Наверное, никого нельзя удивить тем, что третий президент США владел сотнями рабов, рассуждая в частных беседах об ужасах рабства. Но это еще пол беды. Беда в том, что Джефферсон после смерти жены сожительствовал с одной из своих рабынь, сводной сестрой жены (don't ask!), которая родила шестерых детей (!), каждый из которых при жизни президента продолжал оставаться в рабстве (!!!). Гости Джефферсона не раз поражались удивительному визуальному сходству между ним и его прислугой, но тот не подавал вида. «What suited Jefferson was the code of denial that defined life in the slave-owning states». Этот код, конечно, от него унаследовала и современная Америка.

При всех различиях, между Франклином и Джефферсоном есть принципиальное сходство. Они оба искренне и пламенно верят в то, что источником власти является именно народ, средний класс, а не аристократия, наследственная или приобретенная. Они не видят проблемы в том, что народ может быть недостаточно образован. “I know no safe depository of the ultimate powers of the society (пишет Джефферсон) but the people themselves; and if we think them not enlightened enough to exercise their control with a wholesome discretion, the remedy is not to take it from them, but to inform their discretion by education."

Мужчин в образовании систематически недооценивают. Наконец, это доказано!

Целый пласт исследований в американском образовании посвящен теме расовой и гендерной конгруентности между учеником, учителем, директором и пр. Проще говоря, есть ли эффект от того, что ученик или учитель принадлежат одной и той же расе или от того, что они одного и того же пола. Это не праздный вопрос, потому что расовый состав американских школьников стремительно меняется: сегодня белые дети в государственных школах перестали составлять большинство, их примерно 44% против против 15% афро-американского происхождения и 28% латиноамериканского. В то же время расовый состав учителей меняется совсем не так быстро: 80% учителей в США продолжают оставаться белыми. В Массачусетсе всего 3% учителей имеют латиноамериканское происхождение. Является ли это проблемой?

Похоже, что является. Многочисленные и очень подробные исследования говорят о том, что совпадение расы и гендера имеет огромное значение. Профессор стенфордского университета Томас Ди 20 лет назад опубликовал одно из самых цитируемых исследований на эту тему, показав, что только расовая конгруентность приводит к повышению результатов и белых, и черных детей, по языку и математике, на 3-5%. По всей видимости это происходит за счет повышения мотивации, появление ролевых моделей и пр. За этим исследование последовали многие другие изучающие другие эффекты от мэтчинга. Например, вот совсем свежее исследование на тему влияния таких совпадений на социо-эмоциональные навыки (SEL skills) ребенка. Авторы предсказуемо пришли к выводу, что совпадение гендера или расы повышает самоконтроль и усидчивость, которые, впрочем, измеряются исключительно самостоятельными отчетами учеников.

Но исследователи из Бостонского университета пошли еще дальше. Они решили измерить эффект расовой и гендерной конгруентности между учителями и их коллегами, а так же администраторами, которые их оценивают, принимают на работу, увольняют и пр. Дело в том, что после No Child Left Behind Act во многих штатах оценка работы учителей стала обязательной, а самым распространенным способом оценивания стало посещение уроков. К каждому учителю несколько раз в год приходят на урок его коллеги и администрация и оценивают его по специальной форме. Но что, если ты черный учитель, а оценивают тебя только белые коллеги (или наоборот)? Несложно догадаться, что и это исследование показало, что совпадение гендера или расы между оценивающим и оцениваемым в среднем повышает оценку работы последнего. Что это означает на практике? Вот именно: поскольку 80% школьных учителей и администраторов — женщины, то мужчин последовательно и драматически недооценивают. На целых две десятых стандартной девиации!

Шутки шутками, а как такие исследования должны влиять на образовательную политику? Это большой и сложный вопрос. Например, легко увидеть в них аргумент в пользу расовой и гендерной сегрегации образования. Разумеется, этот вариант никто не рассматривает всерьез, но при оценке учителей возможно, как минимум, требовать сбалансированности при выборе или назначении оценивающих. Но самое очевидное изменение состоит в необходимости привлекать в образование представителей тех или иных меньшинств, чтобы дети разного происхождения имели в школе ролевые модели.

на фото: недооцененный мужчина в образовании дуется на своих учениц во время пиццы с директором

Наверное, все слышали, что международных студентов больших американских университетов сейчас отлавливают за участие в пропалестинских демонстрациях, газетные статьи и пр. Им аннулируют визы, и, якобы, высылают из страны. Вот только один случай, произошедший буквально на соседней улице от того места, где живем мы. Соответственно студенты поддерживают друг друга, делятся юридическими рекомендациями, советами. Сегодня я получил такое сообщение с рекомендациями от местных юристов:

•⁠ ⁠They can hold you for even liking anti Trump posts
•⁠ ⁠Ivy leagues are in cross hairs
•⁠ ⁠You have no right to the attorney at the border (CBP)
•⁠ ⁠You get one phone call
•⁠ ⁠⁠Everyone is subject to searches, they can see deleted messages.
•⁠ ⁠Recommending to not travel with primary cell phones or to get a second phone

После года в США я, наконец, могу с уверенностью сказать, что чувствую себя здесь как дома!

Могут ли сиблинги в одной семье служить друг для друга контрольной группой?

Продолжаю изучать неэкспериментальные методы оценки образовательных программ. Они необходимы тогда, когда провести чистый эксперимент невозможно, что в образовании случается довольно часто. Если вы сменили программу по предмету, наняли новых учителей или открыли дополнительный детский сад, как понять, что это этого есть хоть какая-то польза? Ведь контрольной группы, с которой можно сравнить результаты, может просто не быть? Один из методов, к которым прибегают исследователи, называется моделью фиксированного эффекта, а одним из необычных частных случаев этого метода является сравнение результатов братьев или сестер (сиблингов), только один из которых был участником той или иной программы.

Логику исследователей понять не сложно: братья и сестры растут в идентичной среде и могут служить некоторым подобием контрольной группы друг для друга. Но как это работает на практике? Вот интересная статья, посвященная участию в федеральном проекте дошкольного образования Head Start. Я уже писал и о нем, и о пользе детского сада, но напомню, что сады в США по большей части платные, и это серьезно усиливает образовательное неравенство. Чтобы его преодолеть правительство запустило проект Head Start, который по сути субсидирует обучение в детских садах для малоимущих слоев населения. Несмотря на то, что бюджет программы 12 млрд долларов, мест все равно хватает не всем, и нередко в одной и той же семье один ребенок ходит в сад, а другой — нет. Именно этим и воспользовался Давид Дэмминг из любимой школы госуправления Кеннеди.

Он изучил Национальный Лонгитюдный Опрос, запущенный в 1979 для исследования траектории 12686 молодых людей. Со временем, молодые люди выросли и 6238 девушек завели 11428 детей. Эту выборке он сократил, оставив только семьи, где было больше одного ребенка, один из которых обязательно посещал Head Start, а другой (или другие) обязательно не посещал. В итоге в его выборке осталось 3698 детей. Оказалось, что да, всего год в программе повышает и школьные отметки по основным предметам, и шансы выпуститься из школы, а вероятность последующей безработицы наоборот понижает.

Однако, в этом методе есть одно узкое место...догадались какое? Да, об эффекте программы можно говорить только если мы уверены, что выбор, какой из детей попадает в программу, равноценен случайному. Если же семьи последовательно отправляют в программу самого хиленького или, наоборот, самого способного из сиблингов, или любимчика, то эффект от программы может быть сильно недооценен или переоценен. Автор подробно изучает этот вопрос, даже проверяет есть ли разница в весе при рождении между двумя группами детей, и никакого паттерна не находит. Но нас в классе это все равно не до конца убедило в его правоте.

Интересно, что несмотря на гигантский бюджет и эффект на образование, программа Head Start не имеет никакого отношения к министерству образования. Она полностью финансируется министерством здравоохранения. Но и ее затронули нынешние реформы Трампа и многие сады рискуют закрыться, оставшись без финансирования.

В Бостоне прошел стотысячный митинг против Трампа и в воздухе снова повис вопрос: допустимо ли негражданину страны участвовать в политических митингах?

Я говорю "снова", потому что он не раз возникал за последний год: сначала во время грузинских протестов; потом из-за пропалестинских в США; вот уже вице-президент США Джей Ди Ванс намекнул, что держатели грин-карт и студенческих виз, ходящие на демонстрации — это угроза национальной безопасности; буквально на днях мне снова задали его в комментариях; а сегодня пяти студентам Гарварда мистически отозвали визы. Так допустимо или нет? На мой взгляд ответ на этот вопрос настолько очевиден, что его даже неловко проговаривать, но судя по тому, что его задают вновь и вновь, возможно, это будет полезно.

Начнем с того, что гражданство — это всего лишь одно из измерений человеческой личности, а восприятие человека и его прав через призму одной единственной идентичности, национальной, этнической или религиозной, это уже опасная дорожка (об этом есть отличная книга Амартии Сена "Насилие и Идентичность", рекомендую!). Помимо того, что я гражданин той или иной страны, я еще мужчина или женщина, сын или дочь, христианин или мусульманин, гетеросексуал или гомосексуал, и так далее. И я думаю, что никто не поставит под сомнение право женщины пойти на митинг против домашнего насилия в абсолютно любой стране, даже если она там проездом. Да и право мужчины тоже. По аналогии, как можно отказать кому-то в участии в демонстрации, скажем, в пользу законов о защите окружающей среды или ядерного разоружения?

Для многих, проблема возникает тогда, когда митинг посвящен непосредственно политическому процессу: например, митинг против закона об иностранных агентах или народно избранного президента США. В таком случае, поход на митинг иностранцем может быть расценен как "вмешательство во внутренние дела государства". Вот мне в комментариях так и написали (по-русски, ахаха): "вы тут у нас в гостях, так чего устраивать разборки?". Поясняю! Начнем с того, что я не гостях, я здесь налоги плачу, и немаленькие. Да, государства так придумали, что налоги ты платишь через 180 дней, а гражданство получаешь в лучшем случае через 5-10 лет, но это случайный факт, придуманный теми самыми людьми, которые сейчас отбирают у студентов визы и высылают их из страны. Не только в этих сроках, но и в самой идее гражданства нет ничего обязательного. Чего не скажешь про принцип, озвученный еще отцами основателями, no taxation without representation. Коль скоро ты платишь налоги государству, ты можешь спрашивать с него результат.

Но даже если оставить налоги за скобками (студенты, например, платят не все из них), действия правительства напрямую влияют на жизнь иммигрантов: на уровень инфляции и безработицы, на безопасность улиц, доступность продуктов в магазинах, и пр. Я не могу взять в толк почему, если я "в гостях", то я должен пренебречь своей безопасностью или благосостоянием? Единственная моя обязанность "в гостях" — это соблюдать законы, но из этого неизбежно вытекает и то, меня самого эти же самые законы должны защищать. В том числе такой закон, как конституция, и ее первая поправка. Она распространяется даже на нелегальных иммигрантов, не то, что на налогоплательщиков. Для тех кто сомневается, вот решение верховного суда в деле Bridges v Wixon, которое напрямую об этом говорит: "Freedom of speech and of the press is accorded aliens residing in this country." Поэтому ходить на демонстрации можно и нужно, взвешивая риски того, что вы можете стать жертвой государственного произвола. Но история уже не раз показала, что если на такие демонстрации не ходить, то эти риски только возрастают.

В мире необратимых изменений климата, войны, тарифов и обвала акций, нельзя ни на минуту забывать, что существует еще и любовь! А кто забыл, что такое любовь, то вот мне напомнили. Любовь это…когда твоя жена украдкой фотографирует тебя на лекции со Стивеном Пинкером, чтобы сделать из фотографии вкладыш Любовь это…чтобы подписать его для тебя у самого Стивена Пинкера...у Стива, как он попросил ее себя называть. Напомню, что надпись на вкладыш придумал чат GPT, которому мы скормили лекцию Пинкера про бихевиоризм, на которую до этого вместе сходили. Поэтому артефакт во всех смыслах уникальный!

Марио Варгас Льоса, Breaking Bad и критика токсичной мaскулинности

Вчера в моей жизни случилось два как будто не связанных события, которые тем не менее причудливо переплелись: я досмотрел сериал Breaking Bad, и умер мой любимый писатель Марио Варгас Льоса. Что общего между этими двумя событиями? Гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд.

Нетрудно увидеть в Breaking Bad прежде всего попытку деконструировать понятие мужественности, того, что означает быть мужчиной, особенно в ситуации кризиса, потери контроля над ситуацией, своим окружением и своим телом. Все мужские персонажи сериала — Уолтер, Хэнк, Джесси, Майк, Флин — так или иначе проживают эту тему и олицетворяют один из ответов на этот вопрос. Насилие, сострадание, гордыня, честь, верность в каждом из них замешаны в своей уникальной, химической комбинации, которая и приводит героя либо к спасению, либо к смерти. Этой же теме посвящен первый роман Льосы, "Город и Псы", где кадетское училище Леонсио Прадо с его дедовщиной, искаженной моралью и жестокими нравами становится предметом изучения того, что сегодня принято называть "токсичной маскулинностью". По сути, это одна первая по-настоящему серьезная критика "пацанской" культуры, воспевающей насилие и обесценивающей женщин точно так же, как Уолтер обесценивает Скайлер. Эта тема пройдет сквозной нитью и через многие другие романы Льосы. Ее ироническое преломление можно увидеть в "Капитане Пантохе", а политическое — в "Празднике Козла", где власть доминиканского диктатора Рафаэля Трухильо показана через его насилие над доминиканскими женщинами.

Но это не единственная тема которая объединяет сериал и перуанского прозаика. Другая тема, отчетливо отозвавшаяся во мне, это тема посредственности, пассивности, умеренности и противопоставленная ей тема гения, движущей силы, героя (кстати роман "Город и Псы" во многих переводах называется "Время героя"). Уолтер Уайт — талантливый химик, который не может смириться с посредственной ролью, которую ему приходится играть в жизни. Он работает в школе, подрабатывает на автомойке, в то время как его бывшие партнеры разбогатели и пришли к успеху. Его бунт — это попытка доказать, что он тоже может быть лучшим, признанным, богатым. Успех этой попытки связан с необходимостью морального разложения, но по сути это философский бунт человека, требующего автономии и признания. В каком-то смысле, он в точности повторяет дилемму Пугачева из "Капитанской дочки": триста лет питаться мертвечиной или три года — живой кровью.

Этот же бунт характеризует поведение многих героев Льосы, например, в "Скромном герое" или полуавтобиографическом (и блестящем!) романе "Тетушка Хулия и писака". Здесь молодой Марио грезит о том, чтобы быть "великим писателем", и тоже бунтует, бросая вызов общественной морали и женившись на собственной тетке почти вдвое старше себя. Талант как будто дает право и Уолту, и Марио смотреть на мораль и общественные устои свысока. При этом маниакальное стремление к величию становится у обоих героев не просто мечтой, не просто навязчивой идеей, а деформирующей силой их биографии.

Не трудно догадаться почему именно эти темы срезонировали лично со мной. Мне кажется любой мальчик или мужчина, выросший в России, является в той или иной степени жертвой пацанской культуры, даже если он осознанно пытался ее преодолевать. Мне кажется это одна из центральных проблем современной России, уж точно не менее важная, чем коррупция или бедность. Но мне близок и страх посредственности, обыденности, и я очень хорошо понимаю чувства Уолта или молодого Марио. К счастью, зрелый Марио избежал участи многих героев, изнывающих от нехватки таланта. Он прожил долгую и насыщенную жизнь, в которой не было недостатка в ярких эпизодах, блестящих литературных произведениях, политических баталиях, причем все это было украшено удивительным сочетанием достоинства и шарма, свойственным только Льосе.

Прощайте, маэстро!

Противостояние Гарварда и Трампа, или демократия в действии

Наверное всем интересно о противостоянии Гарварда и Трампа: рассказываю! Как известно, Трамп сразу после избрания начал атаку на многие государственные и частные университеты под предлогом того, что те плохо защищали права израильских студентов во время пропалестинских демонстраций. Это предлог, а причина атаки по-видимому шире: университеты в глазах Трампа — рассадники левой идеологии, вируса WOKE и политики разнообразия и инклюзивности. В каком смысле Трамп прав, только один из университетов Лиги Плюща находится в штате, где он выиграл последние выборы. А уж если даже Иван Боганцев умудрился стать Equity and Inclusion Fellow, то значит вирус уже пробрался в самые закостенелые головы.

Каким же образом решил действовать Трамп? Самым простым и понятным ему: отобрать у университетов федеральное финансирование, если они не согласятся играть по его правилам. Первым под удар попал Колумбийский университет, где Трамп потребовал запрета на ношение масок демонстрантами, возможности арестовывать его участников, а так же управления факультетом ближнего востока (!). В ответ он грозил отменить 400 млн долларов федеральных грантов. Еще раз: президент страны требует возможности назначать декана в частном университете в обход принятых университетских норм. Чем же ответил университет? Он согласился на все требования Трампа. Многие назвали это типичной политикой умиротворения.

Воодушевленный победой, Трамп продолжил давить на университеты и в какой-то момент дошел и до Гарварда. Гарвард богаче, но и государственного финансирования у него больше, и Трамп пригрозил отменить аж 9 миллиардов долларов финансирования, если университет не согласится с его требованиями, в которые входили предоставление данных об индивидуальных студентах. Президент Гарварда, очевидно, изначально пытался договориться, и выпустил твердое письмо в духе сотрудничества. Но уже через несколько он прямо сказал, что ему стало очевидно, что федеральное правительство не ищет сотрудничества в борьбе с антисемитизмом, а пытается взять университет под контроль, а потому Гарвард просто отвергает его требования. Часть федеральных средств немедленно заморозили, но это Гарвард не смутило: они подали в суд на администрацию Трампа. Тот пошел ва-банк и, в частности, пригрозил отобрать у университета специальный налоговый статус. Это точка где мы находимся сейчас.

Изнутри эта ситуация ощущается как невероятный подъем гарвард-патриотизма. Даже студенты, которые раньше носили символику университета только на футбольные матчи против Йеля, теперь цепляют значки и надевают кепки с огромной буквой H. Газеты пишут о скачке пожертвований от доноров, а среди бывших студентов Гарварда на минуточку больше ста человек — основатели компаний-единорогов. Гарвард пересобрал свой сайт, чтобы сделать акцент на том, как много полезного для общества делается на федеральные гранты. А позавчера к нам тайком приехал Байден и некоторым моим одногруппникам даже удалось с ним встретиться. Да что там, даже Колумбийский университет, вдохновленный примером старшего брата, неожиданно решил дать заднюю и побороться с федеральным правительством. Одним словом, мы наблюдаем увлекательную битву противостояния активных и влиятельных граждан своему собственному правительству, и страшно интересно, чем же это все закончится.

Рустам Курбатов попросил расшарить информацию об их новом курсе для старшеклассников. Преклоняюсь и повинуюсь!

Политика, Демократия, Гендер, Европа — четыре слова, страшных для русского уха. Но давайте разберемся. Четыре курса для старшеклассников (13–17 лет), по четыре занятия в каждом — спокойный и честный разговор об этом.

Александр Морозов — ПОЛИТИКА
Можно ли она быть «чистой»? От Аристотеля до наших дней: как менялось понимание политики.
Дмитрий Дубровский — ДЕМОКРАТИЯ
Демократия переживает глобальный кризис: кто этому радуется и как защитить свободу.

Дмитрий Полянский — ГЕНДЕР
Почему понятие гендера стало боевым полем? От борьбы за права до споров о Роулинг.

Рустам Курбатов — ЕВРОПА
Языки и национальности, кому угрожают мигранты, возможна ли демократия в школе?

Старт 1 мая. Онлайн. Бесплатно. Подробно – тг-канал «КОВЧЕГ бе ГРАНИЦ» https://news.1rj.ru/str/kovchegwithoutborders_official

"Переходный возраст", отцовство и проблема внимания

Дочь мне сказала, что раз я заделался образовательным блогером, то должен что-то написать о сериале «Переходный возраст». Тем более, если я взялся за исследование темы "токсичной маскулинности", которая как будто и здесь находится в центре повествования. Не знаю, что там в мире блогеров, но похоже единственный способ заставить дочь подписаться на мой канал — это иногда следовать ее советам! Поэтому, извольте.

Я не читал других рецензий, но мне кажется, что тема "токсичной маскулинности" в сериале не центральная, а, наоборот, второстепенная. Она дает повествованию некоторую сюжетную стройность, но инцелов можно было бы легко заменить на исламских фундаменталистов или движение колумбайн. Центральная же тема сериала это, очевидно, тема внимания. Внимания, которого не хватает не только главному герою, Джейми, но и абсолютно всем подросткам в его окружении. Их не видят родители, учителя, соседи, и даже отцу, чтобы увидеть своего собственного сына необходима камера наружного наблюдения. Подростки живут за стеклом, в своем собственном, придуманном мире, куда идеи проникают через интернет, и где правила и эмоджи понятны только им самим. Внимание они получают только тогда, когда один из них совершает преступление, и мир взрослых обрушивается на него отрядом спецназа и взломанной дверью детской комнаты. Нелепое, непропорциональное применение силы в первой сцене сериала — это прямое указание на непонимание миром взрослых мира детей.

Съемка каждой серии одним кадром, на которую все обратили внимание, это, конечно, развитие темы внимания. Она не столько помогает держать зрителя в напряжении, сколько компенсирует героям то внимание, которое они не получили в жизни. Каждый из героев вынужден вынужден прятать, сдерживать, маскировать свои чувства. Джейми мешает чувство вины; отцу — бремя главы семьи; следователю и психологу — служебное положение. И только наедине с камерой каждый из них может позволить себе расплакаться. Камера делает каждого героя настоящим. Я уже сказал о камере наружного наблюдения, через которую отец наблюдает за сыном, но даже психолог бежит в комнату охранника, чтобы посмотреть через камеры на «настоящего» Джейми. Необходимость снимать одним, непрерывным кадром, следуя за героями узкими коридорами, проходами, лазами, с одной стороны отражает трудности переходного возраста, а с другой — как бы намекает, что за Джейми недоглядели, упустили в какой-то из склеек, и автор сериала не хочет, чтобы зритель повторил ошибки взрослых.

Другая тема сериала — эта тема отцовства и мужества. Тон ей задает инспектор в самом начале истории, спрашивая коллегу об одном из прошлых дел, где отец жестоко бил своего сына. При этом сам инспектор становится своебразным зеркалом отца главного героя: он тоже не умеет разговаривать с сыном и давно потерял с ним контакт. Право сильного, неумение говорить о собственных чувствах, подавление эмоций — все это часть общего кода мужских героев, передающегося им из поколение в поколение. Они считают своей задачей обеспечить, защитить своего ребенка, но не выслушать его. При этом, несмотря на то, что сериал как будто должен показать нам опасности токсичной маскулинности, мужские персонажи в чем-то выглядят в нем выгоднее женских. Арка каждого из них заканчивается маленькой, но победой: Джейми признает свою вину; Эдди — свою ответственность; а инспектор находит в себе силы сказать сыну в глаза, что любит его. При этом мама Джейми остается при своем, и даже психолог, которая все тонко чувствует и понимает, так и не может переступить через профессиональную этику и сказать Джейми главного.

Наверное, что сделало для меня сериал особенно убедительным — это то, что он написан и спродюсирован Стивеном Грэмом, который играет Эдди, отца Джейми. Люди моего поколения помнят его по фильмам "Большой куш", "Банды Нью-Йорка", "Это — Англия", которые прямо-таки построены на эстетике гипер-маскулиности и персонажах с атрофированным эмоциональным началом. Эдди очень похож на состарившегося героя "Большого куша", который завел детей и столкнулся с тем, что его крутизна уже не решает его проблем, а наоборот становится препятствием их решению. Поэтому сложно не увидеть в "Переходном возрасте" своеобразную исповедь Грэма, попытку переосмыслить свое собственное творческое наследие, деконструировав идею, созданную когда-то при его непосредственном участии.

Чартерные школы, Summit Public Schools, и очередные козни американской демократии

Давно хочу рассказать о довольно необычном явлении в американском школьном образовании — чартерных школах. Всем понятно, что такое государственные школы, и что такое частные, но одними из самых успешных являются именно чартерные. В чем же их отличие? В том, что это школы которые полностью финансируются государством, но управляются при этом частным образом. Группа родителей, университет или НКО садятся и пишут чартер (вроде устава), который потом должен утвердить местный орган образовательной власти. Если чартер утвержден, можно открывать школу и набирать детей. Естественно, отбирать детей как в частных школах нельзя, нужно учить всех, но вот в том, кого нанимать, как учить и на что тратить деньги у школы свободы больше. По сути каждый чартер — это еще один маленький независимый образовательный округ. Хорошо написано про чартерные школы вот в этой книге.

Что же примечательного в чартерных школах? Они появились совсем недавно, в 1991 году, но уже завоевали огромную долю рынка. Около 7% государственных школ в США — чартерные, но распределены они неравномерно. Например, в Вашингтоне таких школ — 40%, а в Новом Орлеане — 90%. При этом в среднем, они не сильно успешнее тех, которыми управляет государство, чартер нужно регулярно обновлять и его нередко отзывают. Однако, если чартер "выстреливает", то его авторы открывают еще одну школу, потом еще одну, и так далее. Например, одна из самых известных сетей в США и Массачусетсе, KIPP schools, уже насчитывает 270 школ. При том, что создана была всего 30 лет назад двумя выпускниками Teach for America. Другую же сеть чартерных школ, Summit Public Schools, я вообще считаю самой лучше системой школ в мире. Вот здесь Билл Гейтс хвалит книгу основательницы этой сети школ. Когда-то я ее прочитал и она перевернула мое представление о школе, рекомендую! Многое я бы отдал, чтобы поработать в Summit, но меня не берут. Стоит ли говорить, что нет лучшего показателя качества школы, если даже Иван Боганцев для них недостаточно хорош?

Из-за того, что многие чартерные школы используют лотерею, эффект от них часто можно изучить с помощью квази-экспериментов. Вот статья нобелевского лауреата Джошуа Ангриста и компании об эффективности бостонских чартерных школ. Результат исследований совершенно феноменальный: год в чартерный школе по некоторым предметам эквивалентен двум годам в обыкновенной (+0.4 стандартных отклонения). Здесь невозможно не задать вопрос: казалось бы, если чартерные школы такие эффективные, почему не сделать все школы чартерными? Почему не позволить им вытеснить государственные? Этого не только не происходит, наоборот, в некоторых штатах, как в Массачусетсе, есть специальный законодательный потолок, ограничивающий количество чартерных школ. Что происходит?

Всему виной, как всегда, проклятая американская демократия: здесь нельзя просто взять и сделать что-то хорошее. Во-первых, против чартерных школ выступают профсоюзы, ведь такие школы могут нанимать и увольнять учителей в обход коллективных соглашений. Во-вторых, многие боятся, что чартерные школы все же занимаются скрытой селекций, расставаясь с детьми быстрее государственных. В-третьих, уводя учеников у государственных школ, они оставляют их без финансирования. А те могут содержать свои здания только при определенном уровне набора. В итоге, вопрос об упразднении потолка чартерных школ вынесли на референдум 2016-го года, и он с треском провалился! Единственное, что хоть как-то еще спасает демократию в моих глазах, это что соседним вопросом в том бюллетене стояла легализация марихуаны. И это предложение массачусетсы, конечно, дружно одобрили!

Может ли светское государство финансировать религиозные школы?

У истории с чартерными школами появилось неожиданное продолжение. Оказывается, прямо сейчас верховный суд США рассматривает дело о том, может ли религиозная организация создать чартерную школу. Как я писал выше, чартерные школы сплошь и дело создаются университетами, НКО, родительскими сообществами...и вот (думаю не в первый раз) заявку на чартерную школу подала религиозная организация, архиепископия Оклахомы. И совет по чартерным школам штата заявку одобрил! Это решение обжаловал генпрокурор штата, и теперь дело рассматривают в верховном суде.

Никогда не думал, что придется в жизни произнести эти слова, но генпрокурора понять можно! Он опирается на первую поправку к Конституции, которая буквально гласит, что "конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению религии либо запрещающего свободное её исповедание". В США огромное количество религиозных частных школ. Более того, верховный суд уже постановил, что образовательные ваучеры, которые государство раздает малоимущим семьям, могут быть использованы для обучения в частных религиозных школах.

Но с чартерными школами дело обстоит сложнее. Во-первых, они полностью финансируются государством. Выходит, что государство будет напрямую спонсировать религиозную деятельность. Во-вторых, чартерные школы должны принимать всех детей без дополнительного отбора. И хотя католическая школа Исидора Севильского в Оклахоме обещает принимать всех детей, сложно представить себе еврейского или мусульманского ребенка, который согласится читать по утрам отче наш с учителями (школа этого не скрывает), которые сплошь правоверные католики. Однако, у юристов школы тоже есть интересный аргумент: они утверждают, что создание школы ничем не отличается от системы ваучеров, потому что школа будет получать государственное финансирование только в результате индивидуального выбора каждой семьи.

Если решение будет положительным, оно затронет все штаты, где разрешены чартерные школы, их 45. Можно представить, что это приведет к новому витку образовательных войн. В каждом штате пойдут заявки от тех или иных религиозных организаций, от саентологов до адвентистов седьмого дня, многие из них одобрены не будут, за этим посыпятся обвинения в предвзятости, в необходимости одобрять заявки пропорционально пастве в округе или штате, и так далее. Кроме того, дискриминированными окажутся малые религиозные деноминации, не способные набрать достаточно детей, чтобы открыть свою школу. Одним словом, надеюсь, мудрость верховного суда восторжествует, и наследие Мэдисона будет спасено!

Шипы и розы Гарвардского образования. Часть первая.

Годичная магистратура в Гарварде подходит к концу, и студенты постепенно подводят итоги года. Я оказался на вечеринке, где каждого попросили рассказать о шипах — худшем впечатлении от года в Гарварде, и розах — о лучшем. В комнате было около десятка человек из Европы, Южной Америки, Ближнего Востока, но многие из шипов оказались удивительно созвучны друг другу. И сводятся они к тому, что институт образования, то есть Harvard Graduate School of Education, где только образование стоит 60000$ год, — это место с удивительно неровным уровнем образования и студентов. Как в России пединститут — это место куда идут либо идеалисты, либо те, кто не могут никуда поступить , так в Гарварде — это буквально последнее пристанище неудачников. Причем это касается как студентов, так и преподавателей.

Наверное, у вас могло сложиться впечатление, что Гарвард сплошь и рядом состоит из гениев и самородков. Колледж Гарварда, то есть бакалавриат, действительно таков, туда принимают 1 одного из 30, и эти тридцать, будьте любезны, а этот один — через год после выпуска будет получать 400т в год. Но Гарвардские институты (то есть graduate schools) гораздо менее избирательны, и с большим отрывом наименее избирательный среди них — это институт образования! Сюда может поступить любой, или почти любой, у кого есть деньги и минимальные способности. Не обязателен даже опыт работы в образовании. Вы решите, что это шутка, но среди наших студентов были те, кто не проработали в образовании и дня, и те, кто прямо на занятиях, не смущаясь соседей, занимались онлайн шоппингом и покупали сумочки от Louis Vuitton.

Уровень преподавания в любом вузе всегда соответствует уровню студентов, так устроено высшее образование. Среди наших преподавателей были те, кто как будто сознательно снижали уровень преподавания, понимая, кто перед ними сидит. Мне больно это писать, но некоторые курсы (в моем расписании их было процентов 20%), были похожи на курсы для первокурсников. Мои одиннадцатиликлассники, студенты TOK, могли бы при желании с легкостью их освоить. Другая часть курсов была низкого уровня не потому, что преподаватели сознательно его снижали, а потому, что они просто не умеют преподавать. Увы, но к сожалению в такие университеты как Гарвард, очень часто берут хороших исследователей или известных специалистов, но довольно посредственных преподавателей. Условно говоря, чувак занимал высокую позицию в ООН или ЮНЕСКО, а теперь "делится опытом". Пожизненно!

Хочу подчеркнуть, что описываю именно свой личный опыт, и только его негативную сторону. Гарвард — огромный университет, и даже только наша школа, Graduate School of Education, предлагает более 400 курсов в год. За год реально прослушать не больше 12 полных курсов, то есть в теории все они могут быть довольно высокого уровня. Но на практике, ты не никогда обладаешь всей полнотой знания, некоторые курсы — обязательны к прослушиванию, и в итоге почти все требовательные студенты выходят из курса с абсолютно оправданным чувством (легкого) неудовлетворения. И с аттестатом полным пятерок.

Шипы и розы Гарвардского образования. Часть вторая.

Из предыдущего поста о "шипах" могло показаться, что я разочарован годом в Гарварде. Это не так, я в полном и абсолютном восторге! Хотя некоторые мои курсы были низкого качества, другие были не просто высокого, а совершенно инопланетного качества. Я знаю, о чем говорю: США — это четвертая страна, где я получаю ученую степень. И я ответственно заявляю, что ничего похожего я нигде не видел. Конкретно в моем случае, такими стали два легендарных курса по адаптивному лидерству в институте госуправления Кеннеди, но подобных курсов здесь много. Это абсолютно недостижимая планка и с точки зрения материала, и с точки зрения педагогики, преподавателей или студенческого состава. Это опыт, который невозможно получать онлайн или прочитав какую-то книгу. Разница между такими курсами и книгой, — как между водопадом Анхель или открыткой с этим водопадом. Ради этого одного стоило ехать в Гарвард.

Помимо таких выдающихся курсов были и те, которые оказались не такими трансформационными, но технически сложными и далеко вне зоны моего комфорта. То, что я их освоил, не только добавило мне знаний или навыков, это просто изменило то, как я думаю о себе и своих возможностях. Как-то по другому смотришься в зеркало после того, как 5 часов пытался понять, что такое нечеткий разрывный регрессионный дизайн — и понял! Можно сколько угодно говорить, что для этого не надо было ехать в Гарвард, но как я уже писал выше, это не всегда работает так просто.

Но если такие курсы можно было взять где-то еще, то такой плотной интеллектуальной среды нет нигде, кроме больших американских университетов. Весь мой год прошел на пятачке в один квадратный километр. Нам этом пятачке, помимо учебных курсов, ежедневно проходили десятки лекций ведущих мировых политиков, ученых, правозащитников, их так много, что ты каждый день себе в чем-то отказываешь. Когда утром в кафе встречаешь Ицхоки, а вечером, по дороге домой, заглядываешь на лекцию Пинкера — это просто обогащает твой опыт так, как его не обогатят подкасты и книги. Совершенно будничный ситуация в Гарварде, это когда тебе читает лекцию человек, который завтра получит Нобелевскую премию. Или когда прямо через дорогу читает лекцию Билл Гейтс или Байден, но тебе уже просто невмоготу куда-то идти. У меня случилось и то, и другое!

Наконец, четвертый аргумент — это то, что экономисты называют положительными экстерналиями. Я не буду говорить про то, что на этом самом пятачке студенты находят бизнес-партнеров и основывают компании-единороги. Это случается, но это не мой опыт (к сожалению!). Мой же опыт состоит в том, что моя жена Катя записалась и прослушала полдюжины совершенно сумасшедших гарвардских курсов — от Public Narrative до Great Food Transformations. Причем прослушала с полным комплектом домашних заданий, групповых работ, презентаций — абсолютно бесплатно. И для меня большой вопрос, кого этот год изменил больше, меня или ее. Поэтому нет, я ни секунды не пожалел, что провел год здесь, вместо того, чтобы продолжить путешествовать по Южной Америке или поехать учиться на похожую программу в Лондон, где обучение стоило вдвое дешевле. Это бесценный опыт.

Адаптивное лидерство, трансформационная педагогика, и у кого в ногах теперь лежит мое сердце

После прошлого поста несколько человек спросили меня, что же делает особенными курсы про адаптивное лидерство в институте госуправления Кеннеди? Попробую ответить! Прежде всего, педагогика курса. Она делится на два компонента: informational learning и transformational learning, то есть из изучения теории — что такое лидерство, чем лидерство отличается от полномочий (authority), какие задачи можно считать техническими, а какие адаптивными; и из переложения этой теории на свой собственный опыт. Этот второй компонент является ключевым, потому что задача курса, в конечном итоге, не в том, чтобы ты что-то узнал, а в том — чтобы ты вышел из него другим человеком. Недавно мне в руки попалась книга Питера Сингера "The Buddhist and the Ethicist", написаная во время его пребывания в буддистском монастыре. Я поймал себя на мысли, что монашеский опыт, должно быть, очень похож на то, что я описываю выше. Он тоже состоит из изучения священных текстов, так и из проживании их, из определенной духовной трансформации. Первое предвосхищает, но не может заменить второго. Нужен личный опыт и личный контакт. Западные университеты произошли из монастырей, но постепенно полностью посвятили себя передаче информации. Такие курсы как адаптивное лидерство в HKS — это возвращение к традиции, где образование является не столько передачей знаний, сколько переизобретением себя.

Если вам показалось, что все это звучит как секта, где мы собирались и пили кулэйд, то да, ровно так это и выглядело! На первом занятии, где все с замиранием сердца ждали, что же такого расскажет наша божественная Фарай Чипунгу, она не сказала ни слова! Она села на стул, спросила о чем мы хотим поговорить и замолкла. Только со временем мы поняли, что такие занятия (их было много) — это моделирование ситуации отсутствия формальной власти: кто попытается взять инициативу на себя? позволят ли ему другие? какие сложатся фракции? На первом занятии одни захотели обсуждать прочитанные тексты, другие — текущую повестку, третьи — происходящее. Чья возьмет? Подать голос несложно, но только каждое слово может увеличить, а может уменьшить твою репутацию, может помочь, а может навредить. Ваш покорный слуга, как говорится, человек не робкого десятка, но ей Богу не просто осуществлять лидерство в аудитории, где твои сокурсники — штатные военные американской армии, мэры городов, правозащитники из Курдистана и дипломаты из Украины.

Часть занятий была посвящена разбору кейсов лидерских неудач. Каждый студент должен был описать свой собственный кейс, и раз в неделю Фарай тянула жребий, чтобы один из студентов представил свой кейс большой группе. Среди кейсов были обычные менеджерские проколы, но были и такие, где в результате ошибки погибали люди, а был один — где министр дал неосторожную рекомендацию президенту, после чего в стране случился социальные взрыв и госпереворот! Помимо этой большой общей группы на 100 человек, были еще малые, по 8 человек, где каждому студенту предстояло камерно представить свой кейс. У маленьких групп был куратор, но он никогда не приходил на встречу группы, позволяя ей работать самостоятельно. Однако, после каждой встречи необходимо было ответить на ряд мудреных вопросов в рамках еженедельной рефлексии.

Результат курса у каждого свой. Некоторые не смогли закончить его из-за эмоциональной нагрузки, уйдя после нескольких недель. Кто-то досидел до конца, но курс их не тронул. У меня — полный восторг, радикальное переосмысление своего кейса, слезы на последнем занятии и сердце в ногах у Фарай Чипунгу. Это не педагогика, а высший пилотаж. Фарай держала на цыпочках такую сложную аудиторию, и это при том, что бóльшую часть времени она просто молчала. Снимаю шляпу!

(на фото: Фарай c моей любимой цитатой и ее традиционным стаканчиком из Dunkin')

Расовая слепота, или как любую идею можно перевернуть с ног на голову

На одном из занятий по адаптивному лидерству со мной произошла примечательная история, о которой давно пора рассказать. Шла может быть третья или четвертая неделя, все уже обожглись и поняли, что с открытым забралом тут не полезешь, и любое действие (intervention), будь то предложение что-то обсудить или вопрос в воздух, — должно быть взвешено, продумано и осуществлено не раньше и не позже, а именно вовремя. В противном случае, можно немедленно получить по носу. Я сидел и планировал одну из таких интервенций, стараясь уследить за нитью спора и не поторопиться. Выждав нужный момент, я протянул руку и сделал лаконичное и выверенное высказывание. Довольный собой я сел на стул и стал предвкушать, как аудитория подхватит мое предложение. Однако, напротив поднялась девушка и указав на меня громко сказала: "А вы заметили, что это уже третье подряд высказывание — и все от белых мужиков?!"

Нужно признать, что, следя за нитью разговора, я совершенно не обращал внимание на расовую принадлежность выступающих. Меня мама с папой учили, что вроде как обращать внимание на такие вещи неприлично. Положим, это было давно, но с тех пор я много лет жил в Великобритании, во Франции, близко дружил с людьми совершенно разного происхождения, и никогда не сталкивался с тем, что расовая слепота — это проблемная позиция. Точно так же, я никогда не ощущал себя белым мужчиной. В США же мне сразу поставили это на вид. Почему?

Расовая слепота (color-blindness) — это понятие, которое уходит корнями еще в XIX век. Тогда, первые аболиционисты утверждали, что конституция США слепа к расе, поэтому белые и черные граждане должны иметь одинаковые права. Это идею поддерживали и многие участники движения за права человека, связанного с именем Мартина Лютера Кинга. Но оказывается, с тех пор это понятие несколько раз вывернули наизнанку. Сначала, консервативная часть общества стала использовать его для борьбы за права ущемленного белого населения. Если изначально слепота должна была восстановить социальную справедливость через введение новых законов и практик, то уже к 90-м она оказалась инструментом отмены этих же самых законов. Иллюстрацией может служить судьба affirmative action, то есть практики положительной дискриминации в крупных университетах США. В знаковом деле Students for Fair Admissions v. Harvard (2013), верховный суд США запретил принимать во внимание расу, что с одной стороны утвердило верховенство расовой слепоты, а с другой — защитило белых абитуриентов.

Потом на это ответили уже либеральные мыслители. Они тоже сделали ход конем и объявили расовую слепоту — формой расизма. Потому что на деле получается, что теперь это просто лозунг, с помощью которого консерваторы закрывают глаза на ужасающее неравенство между расовыми группами практически во всех общественно значимых метриках — доходах, образовании, продолжительности жизни и пр. Трудно спорить с тем, что это неравенство существует, но можно понять и верховный суд США, заявивший, что "eliminating racial discrimination means eliminating all of it". Одним словом, всех можно понять, но я себя чувствовал в той аудитории довольно неловко. Что не отменяет того, что это был ценный и полезный опыт, который навел на много интересных мыслей и оставил богатое послевкусие!

Что определяет то, как мы воспитываем своих детей?

По совету @chukovskaya прочитал довольно интересную книгу Love, Money, and Parenting: How Economics Explains the Way We Raise Our Kids двух экономистов из Принстона. Книга о том, как стили воспитания (parenting) формируются и меняются под воздействием макроэкономических факторов. Я лично привык думать, что то, как родители воспитывают своих детей, определяется в первую личными качествами родителей, и во вторую — какими-то культурными кодами. Авторы предлагают иной, экономический ракурс, утверждая, что именно материальные мотивации определяют и меняют подходы к воспитанию. Наверное, первая мысль, которая здесь возникает, что в бедных странах родители жестче, а в богатых нравы постепенно смягчаются? Что-то вроде этого? Не совсем так! Авторы считают, что основным фактором является не благосостояние страны, а уровень неравенства в нем. Ниже пересказ книги и мои размышления к нему.

В первую очередь авторы предлагают принять за данность, что родители (в настоящем, прошлом и будущем) всегда хотят своим детям лучшего, и воспитывают их так, чтобы те выросли счастливыми и успешными взрослыми. Затем они выделяют три основных подхода к воспитанию: авторитарный, где ребенок строго слушается родителей; дозволительный (permissive), где родитель никак не вмешивается в естественные наклонности ребенка; и назидательный, где родитель убеждает ребенка в необходимости измениться, вести себя так, а не иначе. Авторы подчеркивают, что не считают, что один стиль по определению лучше, а другой —хуже. Они просто отмечают, что распространенность этих стилей сильно коррелирует с уровнем неравенства в стране.

Например, в скандинавских странах, где неравенство невелико, преобладает дозволительный стиль. Родители позволяют детям резвиться и шалить; школы не нагружают лишними предметами; домашки нет. Объяснить этот подход очень просто: при низком неравенстве не так важно, какое образование получит ребенок, у него все будет более-менее хорошо. Кроме того, поскольку отсутствие неравенства обеспечивается высокими налогами, социальными пособиями и пенсиями, то родитель не настолько зависит от будущих доходов ребенка. Соответственно прессовать его не имеет никакого смысла. Наоборот, в странах с высоким неравенством, таких как США или Китай, преобладает назидательный стиль, потому что уровень образования ребенка может изменить доход в десятки раз. Это создает для родителей соответствующие мотивации.

Именно этим авторы объясняют относительно недавнее появление в США таких хорошо известных понятий, как helicopter parenting или tiger moms (см. забавную книгу The Battle Hymn of the Tiger Mother). То есть родителей, которые неустанно следят за успехами ребенка, требуют от него максимума, записывают на все кружки и скандалят в школе. Такой подход к воспитанию, по мнению авторов, стал популярен именно потому, что уровень экономического неравенства в США за это же время взлетел до небес. Я думаю многие согласятся, что в России в последние тридцать лет наблюдаются похожие тенденции, и тоже при увеличившемся неравенстве. Таким образом, это не просто примета времени — это естественная реакция на изменения в обществе, где ставки слишком высоки, а результат ребенка не предопределен заранее.

To be continued…