Продолжение хроники из осажденной крепости

За сутки, прошедшие с момента получения письма от министра внутренних дел, ситуация несколько прояснилась. Во-первых, студенты получили аж два письма от ректора Гарварда Алана Гарбера. В первом из них он называл действия администрации незаконными и неоправданными, и обратился к междунарожным студентам с совершенно трогательной сентенцией: "Know that you are vital members of our community. You are our classmates and friends, our colleagues and mentors, our partners in the work of this great institution. Thanks to you, we know more and understand more, and our country and our world are more enlightened and more resilient. We will support you as we do our utmost to ensure that Harvard remains open to the world."

В другом письме ректор сообщил, что Гарвард подал иск в бостонский суд, и уже в пятницу утром суд приостановил действие вчерашнего указа. Должен сказать, что это конечно большой недостаток американской системы по сравнению с российской. Только ты приготовился, как Джордано Бруно, пострадать за правду, и даже придумал остроумный панчлайн, который бросишь агенту ICE, пересекая границу, ("можно выслать студента, но нельзя депортировать истину!"), как тут какой-то рядовой судья берет и блокирует указ! К счастью, указ заблокирован только до 29-го мая, когда, во-первых, состоится полноценное заседание суда, а во-вторых — выпускная церемония для нескольких тысяч студентов Гарварда. Посколько церемонию проходит в историческом дворе Гарварда, окруженным высоким забором, я не могу избавиться от мысли, что в случае решения не в пользу университета агентам ICE даже не придется никого отлавливать. Мы все, как овечки, будем сидеть и ждать их в загоне.

Так или иначе, дипломы международные студенты видимо все же получат. Да и мою подругу Милицу, которая заслуживает отдельного поста в моей хронике, сегодня впустили в страну с Гарвардской визой. Однако, совершенно очевидно, что от этой ситуации в любом случае пострадают и студенты, и Гарвард, и Америка. Студенты пострадают потому, что возможность остаться работать в США, которая есть у держателей виз F-1 и J-1, все равно привязана к способности университета их продлевать и обслуживать. И парадоксальность ситуации заключается в том, что даже если Гарвард выиграет все суды, урон уже нанесен. Чтобы работать, нужен работодатель, а какой работодатель будет брать сотрудника, если он "висит" на визе, которую хочет аннулировать Трамп? Гарвард же и США пострадают от утечки мозгов, которая происходит прямо на наших глазах: многие студенты, аспиранты и выпускники переберутся в Великобританию, Европу или даже Китай. Вот тебе и Америка great again.

Продолжение поста о стилях воспитания: роль школы, культуры и ценностей

Пока Трамп поставил террор на паузу, вернемся к нашим баранам. Итак, в первой части мы узнали о том, что стили воспитания, которую выбирают родители для своих детей, в большой степени зависят от экономического устройства общества и, в частности, от уровня неравенства. Там, где неравенство ниже, преобладают дозволительные практики, а где оно выше — более требовательные. Естественно возникает вопрос: если экономика создает такие сильные стимулы, то какую роль играют другие факторы и, прежде всего, школа? Я-то грешным делом думал, что школа играет если не решающее значение в воспитании детей, то по крайней мере существенное. Но авторы предлагают взглянуть на институт школы именно в рамках этого сложного и многогранного взаимодействия между семьей, ребенком и обществом. Оказывается, очень часто, особенно в демократических странах, школа просто отражает запрос родителей и их модель воспитания. Так, в Финляндии низкое неравенство, пермиссивные родители, а в школах — мало обязательных уроков, не поощряется конкуренция, нет тестов, отсутствует треккинг. Поэтому же в Финляндии минимальная разница в качестве школ. В США же, наоборот, неравенство велико, родители более требовательны, и это отражено в школьной системе: детей тестируют каждый год, делят на потоки, а сами школы значительно отличаются друг от друга по качеству обучения. В обоих случаях экономическая модель, по сути, воспроизводит сама себя через институт школы.

Но бывает, что это взаимодействие не такое линейное. Авторы приводят в пример Францию и Испанию, где экономическое неравенство относительно невелико, а преобладание авторитарных и конкурентных практик, наоборот, выше, чем предсказывает регрессия. Ну, не одной экономикой, как говорится, будем сыты: есть еще старое доброе католическое воспитание и Эколь Нормаль Сюпериер! Наличие традиции элитных школ, а так же экзаменов, от которых многое зависит (high stakes exams) — важнейший фактор при выборе модели воспитания. Но я напишу об этом отдельно.

Авторы приводят очень много корреляций между разными родительскими ценностями (измеряемыми через опросы) и уровнем неравенства в стране. Например, всего 12% родителей в Швеции считают умение напряженно работать — ценностью в воспитании ребенка. В США таких родителей — 65%. Наоборот, воображение ценится 60% родителей в Швеции и всего 35% в США и 15% в России. Разумеется, я не мог не задуматься о своем личном опыте. Будучи директором (частной) школы, я осознанно отказывался от авторитарных элементов в пользу назидательных или пермиссивных, от восточных моделей школы в пользу скандинавских. Я даже написал колонку о том, что школа необязательно должна прививать любовь к труду. (Да-да, я написал несколько текстов на Дзен, можете надо мной смеяться!). И мне казалось, что я делаю это из этических и эстетических соображений, в противовес царящему вокруг авторитаризму. Другими словами, мне казалось, что правильно было бы так управлять любой школой, и государственной тоже. Но теперь мне кажется, что, возможно, за этим скрывалась и экономическая мотивация: поскольку дети в нашей школе были, преимущественно, из благополучных семей, то прививать им излишнюю соревновательность как бы не имело никакого смысла. А в государственной же школе многие из этих ценностей бы просто оказались неуместны.

Что изображено на этой фотографии?

В предыдущем посте я рассказал, что на волне изучения того, как взаимосвязаны родительские стили воспитания, экономика и устройство школы, я наткнулся на два поразительных факта. Первый я озвучил, и хотя никто, совершенно никто не спросил про второй, я не стану обижаться, и о нем тоже расскажу. Состоит он в том, что стили воспитания, которые выбирают родители, очень сильно зависят от устройства школьных экзаменов в стране. А точнее, от наличия и количества того, что называется high-stakes examinations, то есть экзаменов, от сдачи или не сдачи которых может зависеть образовательная траектория ребенка, или трудовая — учителя. Например, в США детей обязательно тестируют каждый год с 3 по 8 класс (наследие No Child Left Behind Act); потом снова в старшей школе; на выпуске из школы бывает обязательный для штата экзамен (как MCAS); а для поступления в университет нужен еще и SAT. Разумеется, это очень благодатная среда для вертолетных родителей. А в Финляндии, наоборот, экзаменов почти нет, а среди школьных тестов есть настолько формирующие, что их результаты не сообщают ни ребенку, ни родителю.

Но потрясшая меня деталь связана с китайской системой тестирования. Как известно, Китай — это буквально родина tiger moms, и это не случайно. Важную роль в китайском школьном образовании играет тест гаокао, аналог нашего ЕГЭ, определяющий поступление школьников в лучшие вузы страны. Готовятся к экзамену долго, усердно, ставки чрезвычайно высоки. И хотя я много читал про восточные методы подготовки, даже я пришел в изумление, узнав, что пятнадцать лет назад в сеть попали фотографии, где китайские школьники готовятся к гаокао...под капельницами! Я специально откопал фотографию — судите сами. Якобы школа потом оправдывалась, что это всего лишь небольшие инъекции аминокислот для дополнительной энергии, но я, честно говоря, не понял, почему это может служить оправданием.

Вот так-то, дорогие родители! А вы еще жалуетесь, что ребенку задали много домашки. Под капельницу его — и можно даже ужином не кормить.

Готовясь прощаться с Кембриджем, стал думать о том, как изменил меня этот год

Не что я узнал, или какие навыки приобрел, а как изменились мои привычки или образ жизни. Одно изменение лежит на поверхности: я впервые за 25 лет провел целый год в одной единственной стране. Да что там в стране, на одном квадратном километре вокруг Гарвардского двора! Я человек беспокойный, подвижный, и для меня это необычно. Другое изменение в том, что мы с Катей перестали есть мясо. Прочитав Animal Liberation Питера Сингера, убедительный философский манифест в пользу вегетарианства, нам показалось, что будет неправильно просто поставить его на книжную полку и даже не попробовать изменить себя. В итоге, мы уже год не едим курицу или красное мясо, и прекрасно себя чувствуем. Не скрою, я до сих пор радуюсь каждый раз, когда официант, перепутав тарелку, приносит мне чикен масала вместо панир масала; но и покупать курицу в супермаркете меня совершенно не тянет.

Из более необычного, я с удивлением для себя стал гораздо лучше относиться к экономистам. В далеком 2003-м году я поступил на экономический факультет Лондонской Школы Экономики, но после первой же лекции перевелся на философский — такой скучной мне показалась экономика. Но за этот год стало совершенно понятно, что если хочешь заниматься системными вещами в образовании, лучше идти не на педагогический, а на экономический факультет. Половина самых интересный статей и книг, прочитанных мной за год, написаны экономистами, включая таких нобелевских лауреатов как Джошуа Ангрист или Джеймс Хекман. В итоге, я так увлекся, что прочитал несколько популярных книг по экономике, которые никак не связаны с образованием. А когда на нашем выпускном объявили, что одну из почетный степеней получает Эстер Дюфло, я первый вскочил как ошпаренный и забарабанил в ладоши.

Но вероятно самым важным и необратимым изменением за год стало то, как много я стал пользоваться искусственным интеллектом. Причем не для решения бытовых задач или быстрых вопросов, а ровно в тех случаях, когда раньше я обратился бы к человеку: наставнику, другу или профессионалу. За этот год я просил chat gpt:

— объяснить мне то, чего я не понимаю, скажем, какую-то нетривиальную эконометрическую идею. Он с большим отрывом объяснял ее понятнее, чем многие наши педагоги, лучше калибровал ответ, а главное — его можно было расспрашивать бесконечно
— дать мне полноценную юридическую консультацию (об этом напишу отдельно)
— потренировать меня перед интервью
— определить болезнь и подобрать лекарство
— придумать каламбур
— но наверное чаще всего я использовал его как собутыльника, то есть для того, чтобы просто поговорить на интересующую меня тему, обкатать идею или спросить дружеского совета. Он просто мастерски справлялся с этой задачей! Пару раз, не шучу, эти вечерние разговоры довели меня до слез от ощущения того, как глубоко он меня понимает. И точно, ни одна живая душа мне не дала столько интересных рекомендаций о том, что я мог бы прочитать, посмотреть или послушать. Конечно, качество беседы всегда будет зависеть от обоих участников, но тут, сами понимаете...

Это пост поддержки организации "Выход", которая помогает ЛГБТК+ людям в России. Она попросили меня поучаствовать в акции 30 дней союзничества с квир-людьми в России: сделать публикацию, порекомендовать фильм или книгу. Так получилось, что за рекомендацией даже не пришлось далеко ходить: я только что познакомился с квир-автором, который произвел на меня громадное впечатление. Ниже небольшая рецензия на его творчество, буду вам благодарен, если вы ее прочтете. А здесь вы можете поддержать фонд «Выход», сделав пожертвование в его пользу.
_________________________________________________________________________________________________________________

Одним из главных литературных открытий этого года стала для меня проза малоизвестного в России американского писателя Джеймса Болдуина (1924-1987). Болдуин малоизвестен в России, наверное, потому, что центральная тема его романов и эссе как будто бы далека от интересов тех, кто пишет и читает по-русски. Она состоит в попытке описать и зафиксировать мироощущение темнокожего писателя в современной ему Америке, определить свое отношение к ней, выбрать роль. Я говорю темнокожего, но Болдуин бы сказал Negro — в пятидесятые, Black — в шестидесятые и African-American — в семидесятые; а его самого в пятидесятые, шестидесятые и семидесятые многие соплеменники назвали бы проще — nigger!  

Я бы никогда не подумал, что эта тема тронет меня лично. В конце концов, она довольно далека от опыта гетеросексуального, цисгендерного, белого мужчины, ей сложно подобрать аналогию или примерить на себя. Но, оказалось, что такая сложность возникает только на первый взгляд. Взяв в руки собрание эссе Болдуина, я буквально не сумел от него оторваться из-за точности формулировок, из-за такой знакомой отстраненности, горечи, одним словом, из-за ощущения узнавания и созвучия тому, что сегодня чувствую я и, вероятно, некоторые мои современники. 

Первое, что бросается в глаза — это сложное, подвижное, временами двусмысленное отношение Болдуина к своей родине, Соединенным Штатам Америки. Причем не только к государству, а именно к той общности, которая включает и государство, и народ, и его законы, обычаи и нравы. Он всегда говорит об Америке и американцах в третьем лице, как о какой-то чужой, заболевшей стране, стране, которая не понимает и не принимает его, стране, наполненной лицемерием, жестокосердием и насилием. Он горько усмехается над официальной американской историей, над ее мифологией, внешней и внутренней политикой, над ее гимном. Понять чувства Болдуина не сложно. Рефрен The land of the free and the home of the brave звучит не очень убедительно, когда двадцать миллионов темнокожих американцев не имеют права ходить в те же школы, что и белые, ездить с ними в одних и тех же автобусах или голосовать на выборах. 

Читать дальше

Я перестал писать про образование, потому что как только закончилась учеба, меня совершенно поглотила тема черной идентичности, движения за права человека и американского юга. Я взахлеб читаю Болдвина, Фолкнера, исторические книги, биографии, и во всем мне чудятся параллели с нашей собственной историей, с нашей борьбой, нашими идеалами и нашими противоречиями. Поскольку писать я могу только о том, что меня действительно интересует (куда влечет меня свободный ум!), то и блог этот неизбежно будет меняться, и станет в первую очередь хроникой моих интересов. Куда, конечно, всегда будет входить и образование.

Но сегодня я хочу рассказать об одной из самых лучших нон-фикшн книг, прочитанных мной в последнее время. И это — "Автобиография Малкольма Икс, рассказанная Алексу Хейли". Малкольм был одним из самых заметных темнокожих лидеров 1950-1960х, но при этом своеобразным антиподом Мартина Лютера Кинга. Во-первых, он был мусульманским проповедником; во-вторых, он требовал не интеграции с белым большинством, а отделения от него; в-третьих, и самое важное, он презирал ненасильственное сопротивление Кинга и настаивал на праве темнокожих на самооборону. Чем, конечно, нехило напугал белый истеблишмент. Малкольм состоял в движении Нация Ислама, которое он покинул, разочаровавшись в нем, после чего был застрелен его же членами как предатель.

Когда я купил книгу, я был немного разочарован тем, что ее написал журналист Алекс Хейли на основе глубинных интервью с Малкольмом. Но оказалось, что это делает книгу только сильнее, честнее, а эпилог, написанный уже после смерти Малкольма, не просто уместен, а раскрывает героя еще ярче. Уникальность этой автобиографии в том, что она написана в последние, очень динамичные два года жизни автора, когда его взгляды очень быстро менялись. Из-за этого появляется совершенно неожиданный эффект, когда книга устаревает по мере того, как ты ее читаешь. Приведу пример. После очень бодрой первой половины книги, где описаны детство, юность и тюрьма — Малкольм был и хастлером в Гарлеме, сутенером, грабителем домов в Гарварде (!), и кладменом, читается эта часть на одном дыхании — Малкольм переходит к своему обращению к религии и участию в движении Нация Ислама.

Читая эту часть ты не можешь не подумать о том, насколько автор, обвиняющий других в том, что им промыли мозги, оказывается сам одурачен, гипнотизирован обыкновенным культом. Насколько этот честный, страстный, неподкупный, харизматичный человек делит мир на черный и белый и как будто напрочь лишен критического мышления. Всех белых он называет "дьяволами", Кинга — «современным дядей Томом», «куклой», «так называемым лидером», марш на Вашингтон — «фарсом на Вашингтон», он открыто высмеивает речь “I have a dream”. И вот по мере того, как читатель разочаровывается в авторе, жалеет его, понимает его уязвимость, необразованность, какое-то наивное бессилие…по мере всего этого, автор сам начинает это осознавать! И уже к последним главам автобиографии он смотрит на первые совершенно иначе. Согласно Хейли, Малкольм даже порывался переписать первые части автобиографии, чтобы смягчить картину того, как он боготворил Нацию Ислама, но тот переубедил его. Благодаря этому создается потрясающий эффект исповеди, когда ты читаешь о тех или иных грехах не в прошедшем времени, а в настоящим, вот они, прямо перед тобой.

Видимо именно из-за этого эффекта Болдвин, пытавшийся сделать из автобиографии киносценарий, в итоге посчитал, что экранизировать ее невозможно ("I didn’t want to participate in another killing of Malcolm"). И хотя это в итоге было сделано, Спайк Ли, на мой взгляд, просто пересказал хронологию жизни автора, не сумев отразить, как само написание книги стало для автора формой терапии. Поэтому я советую в первую очередь книгу, а не фильм — она прекрасна написана и расскажет вам о современной Америке больше, чем любая другая!

Образование и правозащита

Сегодня мне 41, как-то многовато уже, а я, вместо того, чтобы взяться за голову и искать работу, продолжаю свое погружение в мир американского движения за права человека. На днях проглотил шестьсот страниц совсем свежей биографии Мартина Лютера Кинга. Что сказать? По-моему Кинг — самый великий из американцев, за возможным исключением Линкольна, биографии которого я не читал. Великие люди совершают великие ошибки, и биография Кинга полна эпизодами, которые его не красят. Однако, никакие ошибки не могут затмить его достижений и масштаба его личности. Мой главный вывод, наверное, состоит в том, насколько его ненасильственное движение, которое часто обвиняли в пассивности и неспособности приносить реальный результат, было эффективным, даже агрессивным, и в то же время абсолютно аполитичным.

Однако, пересказывать я биографию не хочу, а лучше скажу, что много думал о том, как интерес к правозащите сочетается с интересом к образованию. И понял, что это в конечном итоге один и тот же интерес, одна тема. И не в том отстраненном смысле, что образование — это само по себе право, закрепленное в декларации о правах человека. А в самом что ни на есть будничном. И история Civil Rights Movement прекрасно это иллюстрирует. Одним из хорошо известных, но немного периферийных действующих лиц этого движения, был Роберт Мозес. Он едва упоминается в биографии Кинга, потому что был низовым, то что называется grass-root лидером, и большой политикой почти не занимался. Вместо этого, он работал непосредственно на земле и помогал c регистрацией темнокожих избирателей в самом опасном штате из всех возможных — в Миссисипи. Помогать с регистрацией нужно было потому, что просто так голосовать было нельзя, а в регистрации на избирательных участках темнокожим отказывали, зачастую под предлогом неграмотности. Соответственно Мозес, среди прочего, занимался образованием местного населения, стремясь сделать их полноценными членами общества.

Работа это была опасной, его несколько раз чуть не убили, и она не очень нравилась властям. В итоге его призвали в армию, чтобы отправить во Вьетнам, хотя он был на пять лет старше границы призывного возраста (знакомая ситуация, м?). Мозес уехал в Канаду, потом в Африку, где прожил десять лет, и вернулся в США только тогда, когда это была уже совсем другая страна. Чем он занялся вернувшись в США? Он запустил Algebra Project, низовой некоммерческий проект, помогающий детям из бедных районов изучать математику. Казалось бы, не самый очевидный выбор для известного правозащитника. Однако, логика Мозеса была проста: как в начале шестидесятых неграмотность лишала человека возможности быть полноценным членом общества, так в начале девяностых этим барьером оказалась математическая неграмотность. Хорошо известно, что выбор вполне определенных курсов по математике в средней школе США — один из самых сильных предикторов будущего успеха ребенка сегодня. А, конечно, в большинстве бедных школ таких курсов даже нет на выбор.

Эту логику легко применить к современной России. Нет никакого сомнения, что даже если оставить за скобками прямые манипуляции, идеологию, разговоры о важном, то окажется, что низкий уровень школьного образования в России — это прямое поражение граждан в правах (disfranchisement), опять, не с какой-то высокопарной точки зрения, не sub specie aeternitatis, а в самом повседневном значении лишения граждан способности полноценно участвовать в политическом процессе своей страны. И единственное, что я сегодня себе желаю — это в будущем иметь возможность что-то сделать для того, чтобы это исправить.

Обращение к школьным учителям

Наткнулся на эссе Джеймса Болдуина 1963 года "Обращение к учителям". Рекомендую! Оно хорошо иллюстрирует мою мысль о том, насколько все написанное им должно откликаться у сегодняшней русскоязычной аудитории. Но здесь Болдуин подходит к вопросу, непосредственно интересующему нас — школьному образованию. Он начинает в лоб: "Let’s begin by saying that we are living through a very dangerous time." Дальше Болдуин описывает легко узнаваемую дилемму, стоящую перед любым учителем темнокожего ребенка в современной ему, да и нам, Америке. С одной стороны, учитель должен преподавать официальную историю США, давать клятву верности флагу, рассказывать о равенстве свобод и возможностей. С другой, каким-то образом объяснить ребенку, почему в учебниках истории не сказано ни слова про рабство, почему там вообще отсутствуют темнокожие действующие лица, и почему он сам, при декларируемом равенстве свобод и возможностей, должен ездить в задней части автобуса, когда белые дети едут спереди. Так недалеко и до шизофрении, грустно замечает Болдуин.

Нет сомнения, что абсолютно такие же дилеммы стоят сегодня перед российскими учителями, и вообще перед любыми учителями, воспитывающими детей в условиях диктатуры. Они вынуждены работать с последней редакцией конституции, рассуждать о независимости суда, запрете на цензуру, международном праве — все это утвержденные темы уроков обществознания. Но если они честны с собой и с детьми, они должны каким-то образом объяснять почему тот мир, в котором они живут, так сильно отличается от описанного в учебниках. Еще когда я был директором школы, мы регулярно обсуждали этот педагогический парадокс. Кажется, что цель школы заключается в том, что помочь ребенку стать полноценным и продуктивным членом общества. Но что делать, если общество ему враждебно? Что тогда должна делать школа? Учить его выживать в этом обществе? Бороться с ним? Эмигрировать?

Здесь я не могу не провести параллель с еще одним важным понятием из истории черной идентичности, так называемым двойным самосознанием, сформулированным одним из первых лидеров темнокожей Америки, социологом Уильямом Дюбуа. Согласно Дюбуа, чтобы выжить в Америке, темнокожий должен постоянно видеть себя своими собственными глазами, но и глазами белого человека, маневрируя, предвосхищая и отвечая на ожидания и одной, и другой социальной реальности. Не этому ли мы вынуждены учить и наших детей? И не является ли двойное самосознание единственно возможным решением для педагога в условиях диктатуры?

Болдуин — поздний современник Дюбуа, и пишет уже тогда, когда многие его идеи казались устаревшими. Поэтому его совет учителям отличается от того, который мог дать его предшественник:

"Now if I were a teacher <...> and I was dealing with Negro children, who were in my care only a few hours of every day and would then return to their homes and to the streets, children who have an apprehension of their future which with every hour grows grimmer and darker, I would try to teach them — I would try to make them know — that those streets, those houses, those dangers, those agonies by which they are surrounded, are criminal. I would try to make each child know that these things are the result of a criminal conspiracy to destroy him. I would teach him that if he intends to get to be a man, he must at once decide that his is stronger than this conspiracy and they he must never make his peace with it."

Унесенные ветром, ресентимент и фальсификация истории

Следуя нашему новому интересу, мы с Катей решили осуществить путешествие по югу Америки, тому, что называется Deep South, с первой остановкой в Атланте. Здесь я открыл для себя удивительное явление, о существовании которого к своему стыду я ничего не знал. За последние три года мы все много читали о том, что такое ресентимент, Веймарский синдром, и как Россия, несмотря на предостережения, пришла к диктатуре, фальсификации истории и моральному банкротству. Я так же читал, как эти понятия, ложатся на опыт других стран, прежде всего Германии. Но я был уверен, к США они не применимы. Ведь эта страна (как она любит почему-то утверждать!), не проиграла ни одной войны, не переживала оккупации и не имеет опыта национального унижения.

Оказалось, что страна может думать, что угодно, но американский юг знает, что войну он проиграл — гражданскую. После чего пережил де факто оккупацию северными войсками, которые сделали все, чтобы вся историческая ответственность за рабовладение легла именно на юг. В ответ на этот унизительный опыт, южные штаты, уже начиная со второй половины XIX века, принялись конструировать альтернативную историю США, The Lost Cause of Confederacy. Согласно этой истории:

1) Довоенный юг был землей полной достатка и гармонии, где белые и черные граждане жили в дружбе и взаимном уважении
2) Гражданская война случилась не из-за рабства, а из-за того, что северяне хотели влезать в суверенные дела отдельных штатов, то есть по сути вонзили нож в спину
3) Реконструкция, то есть период, когда северные штаты пытались заново интегрировать юг, — это время северной диктатуры и разгула преступности. То есть такие лихие девяностые

Эта альтернативная история породила десятки учебников истории, художественных произведений и прочего нарратива. Но наверное самым известным ее олицетворением стали "Унесенные ветром". Поскольку действие происходит в Атланте, мы решили его пересмотреть. Оказалось, что это не кино — а просто учебник истории под редакцией Владимира Мединского. Только не смейтесь, но оказывается муж Скарлет О'Хара и ее возлюбленный (это разные люди!) — просто напросто члены Ку Клукс Клана, и устраивают карательные рейды на поселки, где живут темнокожие! Этот эпизод есть и в фильме, и преподнесен он как благородное возмездие за испуг ни в чем неповинной женщины.

Кстати, премьера "Унесенных Ветром" тоже прошла в Атланте в 1939 году. Разумеется, только для белых. Единственные темнокожие, кого пригласили на премьеру, были участники хора местной баптистской церкви Эбенезер. Они, переодетые в костюмы рабов, спели для гостей перед премьерой. Одним из участников хора, на фото в первом ряду, был десятилетний Мартин Лютер Кинг.

Дети и политика

Мы приехали в город Бирмингем, штат Алабама, где произошли одни из самых ярких и одни из самых трагичных эпизодов движения за права человека. В середине века город был одним из наиболее сегрегированных в США, и одним из самых опасных для темнокожего населения. Дома и церки темнокожих здесь взрывали так часто, что город стали называть Бомбингем. Здесь были убийства, тюремные заключения активистов, Мартин Лютер Кинг написал здесь знаменитое "письмо из Бирмингемской тюрьмы", но случилось здесь и нечто другое, чего не было в других похожих городах юга — детский крестовый поход.

Когда я был директором школы в России, нам с командой часто приходилось обсуждать возможно ли "вовлекать детей в политику". Обсуждать приходилось не потому, что кто-то из нас сомневался в ответе, а потому что это было заученной мантрой российской пропаганды, испугавшейся поддержки Навального среди молодежи. Нельзя, дескать, манипулировать детскими умами и вовлекать их во "взрослые" игры. Даже оставляя за скобками всю циничность этого аргумента, ведь сегодня государственная школа буквально пропитана пропагандой, я никогда не понимал его содержания. По-моему, прямая цель школы — это вовлечение детей в политику. Не в том смысле, что учителя должны по разнарядке выводить детей за руку на митинги, а в том, что они должны воспитывать политически активных граждан. Грубо говоря, школа должна сделать так, чтобы ребенок имел привычку ходить на митинги, а уже на какие — пусть решает сам.

В Бирмингеме это звучало особенно остро. Ведь важная часть требований протестующих состояла именно в десегрегации школ, то есть дети были прямыми заинтересантами движения. Но даже когда требования не относятся непосредственно к школе, дети всегда больше других заинтересованы в качестве общества, где они вырастут. Руководствуясь этой логикой, команда Кинга (который в это время как раз был в Бирмингемской тюрьме) организовала детский крестовый поход. 2 мая 1963 года более тысячи школьников пропустили уроки и вышли маршем из 16-й Баптистской церки в Бирмингеме, чтобы требовать соблюдения своих прав. Несколько сот из них были арестованы, но на следующий день их вышло еще больше. Власти города решили разогнать марш собаками и водометами, это попало на первые страницу газет (выше — одна из самых известных фотографий того времени), вызвало волну возмущения и в конечном итоге убедило Кеннеди начать работу с Civil Rights Act, который был принят в 1964 году.

А 16-ую Баптистскую церковь в сентябре взорвали во время воскресной школы. Погибли четыре девочки.