Educational goods — лучшая и самая необычная книга об образовательной политике, которую я пока прочитал

Книга написана совместно несколькими авторами, один из них экономист, один педагог, один философ, и это дает очень интересный результат. По сути, книга сосредоточена на том, чтобы показать как можно по современному думать о вопросах образовательной политики, сопоставляя с одной стороны, массивы данных, а с другой — ценностные суждения. В каком то смысле авторы предлагают новый язык для разговора об образовании. Так, они вводят понятие educational goods (образовательные блага), чтобы описывать знания, навыки и наклонности, которые создают образовательные системы и которые помогают ребенку процветать. Это не только такие очевидные блага как владение математикой, но и умение критически мыслить, строить отношения, быть гражданином и пр.

Однако, помимо того, что образовательные системы участвуют в создание этих благ, они занимаются и их распределением, то есть вынуждено оперируют такими ценностными понятиями как достаточность (adequacy), равенство (equality) или приоритет слабого (benefitting less advantaged). Наконец, распределяя образовательные блага образовательные системы должны учитывать независимые интересы (independent values), не относящиеся к образованию напрямую. Среди них фигурируют, например, те, что авторы называют childhood goods, то есть радости, которые дети могут получить только в детстве: удовольствие от бесцельной игры, наивное любопытство, беззаботность.

Любая образовательная политика неизбежно затрагивает, перемешивает и противопоставляет все эти понятия. И одно из достоинств книги, заключается в том, что она не предлагает конкретных решений, а лишь показывает как можно исследовать образование на примере трех важных проблем: финансировании школ, отчетности школ и автономии школ. Например, в США школы финансируют на 45% из бюджета округа, на 45% из бюджета штата, и только на 10% из федерального бюджета. Эти 10% по задумке должны распределяться так, чтобы хотя бы частично уравнять имущественное и расовое неравенство округов. Но решение передать эти 10% именно школам — уже спорное. Не только потому, что их можно потратить на больницы или дороги, но и потому, что хорошо задокументированы случаи, такие как проект New Hope в Милуоки, когда прямые субсидии малоимущим приводили к резкому росту успеваемости детей из субсидируемых семей в школах. Без единого доллара потраченного на школы.

Но даже если мы считаем такое перераспределение правильным, то неизбежно встает вопрос — как тратить эти деньги? Если зарегулировать все сверху, то деньги будут потрачены неэффективно. Если же дать возможность округу самому распределять субсидию, то есть риск, что богатые и влиятельные родители в округе сделают так, что деньги будут потрачены в интересах именно их детей. Неудивительно, ибо стремление преодолеть образовательное неравенство чаще всего вступает в конфликт как раз с совершенно естественным желанием обеспеченных родителей дать своим детям сравнительно более качественное образование. Это страшно интересная тема! Например, оказалось, что в некоторых штатах (скажем, в Калифорнии) существует запрет округам (Serrano v. Priest) собирать дополнительные налоги или делать частные пожертвования (!) школам, потому что это усиливает образовательное неравенство. Каково? Я расскажу про остальные темы отдельно, я пока просто горячо рекомендую книгу всем, кого интересует образовательная политика.

Сегодня начинается второй семестр и вот курсы, на которых я остановился

1. Прежде всего, я решил не брать курс Пинкера. Да, спросил у вас совета, и сделал наоборот. Хотел в последний момент взять, только чтобы насолить Насте Чуковской, но решил, что это хотя и весомая причина, но недостаточная. Кроме того, Пинкер совпадает по времени с курсом, который мне как раз может быть очень полезен. А именно, Program Evaluation and Education Policy, который посвящен исследованиям образовательных программ с целью установить причинно следственную связь и измерить эффект интервенции. Как известно, самый верный способ их всех, это рандомизированные эксперименты, но они дорогие, редкие и сложные. Помимо них есть еще несколько способов. Во-первых, уже известный нам разрыв регреcсии, а кроме того, три других, названия которых я пока не готов перевести на русский язык: difference-in-differences, covariate adjustment and matching. На одну лекцию Пинкера в неделю я все равно попадаю, а тут хоть что-то новое выучу.

2. Другой курс называет Making Data Count и посвящен использованию данных в образовании, то есть буквально тому, как должен директор школы, суперинтендант или министр образования использовать те самые исследования со сложными названиями. Сложность в том, что проблемы, с которыми сталкивается реальный чиновник, часто разведены с исследованиями, данные эклектичны и сам по себе ни о чем не говорят. Однако, без данных увидеть проблему часто бывает просто невозможно. Курс ведет профессор Кэрри Коновэй, которая известная тем, что уговаривает студентов идти работать, а не получать бессмысленный PhD. Кроме того, она занимается пауэрлифтингом и играет на басу в хэви-металл группе. Короче, ей не подерзишь с первой парты.

3. Третий курс называется Designing Surveys and Questionnaires: Principles and Methods. Его ведет Джо, абсолютно лучший преподаватель нашей школы, который, напоминаю, печет печенья ученикам на каждое занятие, а если прислать ему фотографию своей собаки, то он вставит ее в слайды своей презентации в самом смешном и неожиданном месте. Джо преподавал нам образовательную статистику в первом семестре, а во втором у него только такой курс. Я еще летом сказал, что попытаюсь помимо теоретических навыков научиться что-то делать ручками, и этот курс отлично отвечает этому запросу. Поймал себя на мысли, что в сто раз делал опросы, но никогда не придавал этому большого значения, а тут целая наука. Посмотрим.

4. Наконец, четвертый курс — Leadership from the Inside Out: The Capacity to Lead and Stay Alive–Self, Identity, and Freedom — это вторая часть курса о лидерстве из школы госуправления Кеннеди. Я был в абсолютном восторге от курса, а когда получил отзыв на финальную работу, оказалось, что и от меня были в восторге. Шутки-шутками, а это совершенно уникальный опыт, который сложно передать на бумаге. Я вообще замечаю, что лучшие из курсов, которые я вижу, это именно иммерсивная форма обучения, когда университетская аудитория превращается в лабораторию, или модель. Я одним глазом заглянул тут в другой такой курс (по разным причинам не взял его — multi-party negotiations), и просто был ошарашен тем, что там увидел. Но это так, к слову.

В сумме эти четыре курса дадут значительно меньшую нагрузку, чем была у меня в первой семестре. Но на это есть веская причина. Однако, расскажу я у ней уже в следующем посте. Stay tuned.

Зачем учиться в университете? Ответ Чичваркину и Чуковской

Я уже было сел писать продолжение предыдущего поста, как споткнулся о комментарий все той же Насти Чуковской. Она написала буквально следующее: "Единственное я бы не пошла на designing surveys, потому что про это есть классные гайды / книжки / онлайн курсы." Это очень распространенный аргумент, который я не раз слышал, когда собирался ехать учиться в Гарвард. Зачем тратить все эти деньги, если это знание доступно бесплатно? То же самое говорит Чичваркин в последнем интервью Шихман: "Нынешние феноменальные технологии образования позволяют тебе быть образованным и сделать стартап с нуля <...> тебе не нужно платить за какой-то университет, если у тебя есть жажда знаний. Стоимость получения феноменальных знаний — около ноля, учитывая что есть Википедия, доступ до интернета, ты можешь получить абсолютно все знания и стать абсолютно классным специалистом в любой практически области за честный мужской ноль. <...> Все от лени."
Поскольку вся моя профессиональная жизнь — это диалог с Чуковской и Чичваркиным и попытка (заранее обреченная) быть чем-то лучше их, то хочу остановиться на этом аргументе подробнее.

Прежде всего нужно сказать, что да, в открытом доступе сейчас огромное количество материала и многие знания можно получить онлайн. Более того, курс программирования в образовании, который я проходил в первом семестре в Гарварде, на 80% и был онлайн — я учился перед экраном компьютера. Я мог бы, в другой вселенной, получить эти знания бесплатно. Но в этой вселенной все устроено иначе. Я не буду говорить, что есть области, такие как медицина, где довольно сложно получить знания онлайн даже будучи очень трудолюбивым студентом. Но даже если взять менее прикладные дисциплины, то по моим наблюдениям в реальном мире только 1% людей обладает целеустремленностью, усидчивостью и аналитическими способностями, чтобы серьезно выстроить образовательную траекторию и освоить ту или иную дисциплину. Тем более, будучи молодым человеком после школы. А всем остальным (включая меня) для эффективного обучения требуются поддерживающие системы в виде преподавателей, куррикулумов, менторов, сокурсников и наказаний.

Утверждать, что "в реальности" эти системы не нужны, а знание доступно — это просто игнорировать простейшую теорию обучения. Не нужно далеко ходить за примером. Вот Чичваркин, больше десяти лет живущий и работающий в Англии, выступает в Оксфорде. Первое, что он делает — это извиняется, что не владеет английским. Штоа?! А как же Википедия? Кто-то сказал ему, что там можно переключать язык? Но такова проза жизни: даже при полной доступности знания, наличии мотивации и ума, для обучения этого оказывается недостаточно.

Однако, системы поддержки, это не единственный аргумент в пользу образовательных институтов. Оставим в стороне социальный элемент обучения, тут только про образование. Университет, во-первых, помогает выстроить связи внутри знания, а, во-вторых, сталкивает тебя с совершенно неожиданными дисциплинами, о которых бы сам ты никогда не подумал. Тут тоже не надо далеко идти за примером: я никогда бы не узнал о курсах про адаптивное лидерство, если бы не попал в университет. И про образование для беженцев бы ничего не прочел. Мне просто не пришло это в голову, кто-то должен был это мне предложить. Точно так же, например, когда я иду покупать цветы любимой жене, я иногда собираю букет сам, но иногда я прошу об этом флориста. И должен признать, что когда букет собирает флорист, то он иногда получается интереснее и неожиданнее. Потому что у всех в голове существуют паттерны, которые сложно преодолевать. Такм образом, хорошие образовательные институты не только простраивают существующие паттерны, но и помогают вам их перенастроить. Единственный паттерн, от которого отказываться нельзя, это продолжать читать интереснейший канал Ивана Боганцева и рассказывать об этом друзьям. Так-то!

Депрессия от поиска работы. Да, даже в Гарварде!


В чем же причина того, что во втором семестре я взял меньше курсов, чем в первом? Все очень просто: мне нужно искать работу! Никогда не думал, что до такого дойду, но вот докатился. Найти работу непросто. Заголовки газет и журналов пестрят сообщениями о том, что выпускники даже элитных вузов в США сейчас остаются без работы (в копилку Чичваркина!). Для этого есть даже специальный термин — job search depression. Поэтому, чтобы иметь хоть какие-то шансы, студенты выделяют на поиск работы в последнем семестре столько же времени, сколько на один-два курса. Математика проста: если отослать 100 CV и мотивационных писем, то, может быть, тебя позовут на 3 интервью и сделают один оффер.

Лично для меня дело еще усложняется двумя обстоятельствами. Во-первых, иностранцев неохотно берут на работу, потому что им нужно спонсировать рабочую визу. Такая виза стоит работодателю $10000 и много бумажной работы, поэтому большинство за это даже не берутся. К счастью, студенческая виза F-1 подразумевает возможность ее продления на год c возможность легально работать, это называется Optional Practical Training (OPT). Для программ, которые квалифицируются как STEM (моя почему-то такая), есть возможность продлевать эту визу еще на два года. Так что теоретически еще можно три года работать по текущим документам. А у кого сейчас больший горизонт планирования?

Вторая сложность заключается в том, с чем знаком любой эмигрант: обнуление социального капитала приводит к тому, что на позиции, куда тебе хочется, тебя не возьмут, а туда, куда возьмут, уже не хочется. Какой там следующий шаг — тут бы не покатиться кубарем по общественной лестнице. Например, мне не очень хочется работать в школе, я ищу вакансии на ступень выше, в управлении образования округа или штата. Но там, наверху, опыт работы в какой-то там далекой московской школе никого не впечатляет. А вакансии ниже не могут удовлетворить меня. Верхи не хотят, а низы не могут. Что это предвещает, знатоки истинной философии истории? Совершенно верно: что жить мне картежником и альфонсом, и гори это управление образованием синим пламенем!

Расскажу анекдот: на днях я нашел организацию New Globe, которая работает с правительствами развивающихся стран (Индия, Руанда, Нигерия), помогая им настроить систему школьного образования. Много вакансий по всему миру, ужасно интересные! Знакомые представили меня вице-президенту организации, который согласился мной поговорить. Молодой и приятный, он очень откровенно рассказал об их работе, требованиях в кандидатам и посоветовал подаваться на вакансии именно в Массачусетсе. Весь вечер, сразу после разговора с ним, я полировал мотивационное письмо и CV, стараясь кастомизировать их именно под New Globe. В полночь отослал. В четыре утра получил отказ, причем не просто так, а с формулировкой "after very careful consideration...". Занавес!

Как держать школы ответственными за результат?

Одна из больших тем, которые поднимает книга Educational Goods — это как держать школы ответственными за результат. Расскажу об этом подробнее, для тех, кому Кристина еще не успела прислать пиратскую версию книги. Держать школы ответственными — это не вовсе не вопрос какого-то полуавторитарного контроля, а совершенно естественная потребность. Коль скоро школы финансируются из налогов, налогоплательщик имеет право знать, эффективно ли расходуются его средства. Но как можно об этом судить и каким образом влиять на ситуацию? Другими словами, как отличить хорошую школу от плохой?

Есть три с половиной подхода к тому, как решать проблему подотчетности (accountability).
Первый — через политическое представительство, грубо говоря, голосуя за тех, кто предлагает лучшую образовательную программу. Уверен, большинству моих читателей, это покажется абсолютно теоретической моделью, но в США она работает на ура. Дело в том, что как я уже говорил, образование в США управляется на уровне округа, который в сумме около 14000. Директоров школ в округе назначает суперинтендент, а его самого — образовательный совет (education board). А вот образовательный совет избирается прямым голосованием жителей округа. Таким образом, если вам не нравится уровень образования, у вас есть прямая возможность на это влиять. Интересно, что сегодня этот подход иногда считают менее эффективным, чем раньше, когда дети часто оставались работать там, где и родились. Сегодня же, учитывая высокую трудовую мобильность, родители просто не всегда компетентны выбирать будущее детей. Поэтому тенденция в США — к централизации.

Второй — это рыночный подход, где родители могут выбирать школы, уходят из плохих, переходят из государственной системы в частную, но этот подход дает слишком большое преимущество богатым родителям. Только они могут позволить частные школы или переезд от менее эффективной школы к более эффективной. Это проблему когда-то пытался решить Мильтон Фридман в своей Capitalism and Freedom, придумавший образовательные ваучеры, которые можно было бы использовать и в частных школах, и в государственных. Изначальная модель сломалась о то, что школы все равно пытаются "сортировать" детей, но некоторые страны пошли дальше. Вот, например, статья о чилийском эксперименте, где ваучеры впервые внедрены уже сорок лет назад.

Третья модель — это кнут и пряник, когда профильное министерство поощряет хорошую работу и наказывает плохую. Но как отличить одну от другой? Есть страны, например, США, где основной акцент делается на тесты, а есть системы, где контроль осуществляется через посещение школ инспекторами. Так работают Нидерланды, Новая Зеландия или IB. У каждого подхода есть свои преимущества и недостатки: тесты приводят к перегруженности, однобокости оценки, но они дешевые и эффективные. В некоторых случаях они повышают результаты детей, но не всегда. Визиты очень дорогие и трудоемкие, но дают более цельную картину. При этом они могут быть более суммативными и наказательными (в Британии), и более формативными (в Новой Зеландии или IB), когда подготовка к оцениванию является своеобразной точкой роста.

Наконец, есть довольно уникальный случай Финляндии, где нет никакой отчетности: ни тестов, ни комиссий, ни ваучеров, система держится только на высоких профессиональных стандартах. Как видно из этого обзора — человечество пока не придумало единственного оптимального способа решать эту проблему. Тем жарче будет дискуссия в комментариях к этому посту! Обязательно жду мнения @chistie89, @chukovskaya, @mansillacruz и, конечно, позовите Чичваркина.

Так ли хороши школьные тесты, чтобы по ним можно было судить о качестве школы или знаниях учеников?

Пытаясь разобраться в этом вопросе, я наткнулся на книгу гарвардского профессора Даниэля Коретца Measuring Up: What Educational Testing Really Tells Us. Предсказуемо, тесты устроены сложнее, чем многие думают. Прежде всего, необходимо понять, что качество теста неразрывно связано с понятием выборки (sampling). Мы просим выполнить небольшое количество заданий для того, чтобы сделать вывод об очень обширной области знаний. Например, если мы хотим измерить словарный запас студентов, и понять, кто из них обладает активным запасом в 11000 корней, а кто в 17000, достаточно дать им в качестве теста всего 40 слов. Если слова подобраны хорошо, а тест проведен честно, то, с небольшой погрешностью, но тест даст точный результат.

Другая важная идея, состоит в том, что хотя результаты тестов дают ценную информацию, она всегда неполная. Например, невозможно сказать хорошая ли школа или нет, только посмотрев на результаты тестов. Нужно как минимум знать, как она отбирает учеников, не говоря уже о том, что есть показатели помимо учебных. Даже по динамике тестов не всегда можно сказать, что происходит. Хорошо известно, что на протяжении двух десятилетий 1960-1980 результат SAT стабильно снижался, но эти изменения могут объясняться демографической динамикой (приток иммигрантов) или тем, что раньше детей с особенностями развития исключали из потока тестируемых.

Как ни странно, но один из самых значимых факторов объективности теста, является восприятие теста как важного (high-stakes) или нет. Важные тесты — это те, от результата тестов которых зависит что-то в жизни ребенка, учителя или школы, например SAT или ЕГЭ. Эти тесты всегда хуже отражают уровень знаний, потому что на них начинают натаскивать, способствуя тому, что называется score inflation. Практически во всех школьных округах при внедрении таких теста наблюдается похожая «пилообразная» динамика: через год после внедрения теста результаты всех детей выше, через год еще выше, а когда тест заменяют на другой, они резко падают. Но через год снова растут.

Интересно, что этот эффект наблюдается не только в образовании и у него есть специальное название, Campbell’s law of social sciences. А именно: “The more any quantitative social indicator is used for social decision-making, the more subject it will be to corruption pressures and the more apt it will be to distort and corrupt the social processes it is intended to monitor.” Например, когда в американским авиакомпаниям стали выписывать штрафы за опоздания, то все самолеты стали прилетать вовремя. Но случилось это благодаря тому, что авиакомпании стали завышать ориентировочное время в пути, чтобы во время полета или руления к терминалу, замедлиться в случае чего на нужно количество минут.

Стоит ли поэтому готовиться к high-stake тестам? Ведь в конечном итоге их цель — это заставить учителей сфокусироваться именно на этом предмете? Коретц считает что да, готовиться можно, если под этим подразумевается более интенсивная работа или дополнительное внимание. Если же подготовка отнимает время у других предметов, или заключается в том, чтобы научить приемам, не имеющим отношения собственно к знаниям, то такая подготовка — просто попытка обмануть себя, детей и родителей.

Зачем Трамп хочет упразднить министерство образования США? И что случится, если у него получится?

Послушал отличное интервью академического директора нашей школы на тему упразднения министерства образования США. Тема горячая, ведь упразднение министерства может показаться еще одной безумной идеей Трампа, ведущей к катастрофе. Так ли это на самом деле? И как могут работать школы без министерства, которое их финансирует и которое ими управляет? Оказывается, что смогут. Все дело в том, что министерство образования в США ничего из этого не делает: школы практические полностью финансируются и управляются на уровне пятидесяти штатов и четырнадцати тысяч школьных округов.

Что же тогда делает министерство? Во-первых, оно управляет федеральными программами, которые распределяют дополнительные средства в рамках помощи малоимущим студентам, а так же школам, работающим с детьми с особенностями развития. Объем этой помощи составляет примерно 10% бюджета обыкновенной школы, а остальные 90% предоставляет штат и округ. Самое смешное, что многие из этих федеральных программ старше самого министерства. Оно было создано только в 1980-м году президентом Картером в попытке умаслить профсоюз учителей и переизбраться на второй срок (безуспешно!). Во-вторых, устанавливая правила получения помощи, министерство образования может требовать от школ соблюдения тех или иных нормативов, например, федеральных законов о гражданских правах. В-третьих, министерство собирает статистику и проводить исследования образования.

Что же случится, если министерство взять и упразднить? Весь вопрос состоит в том, что случится с федеральными программами и как отреагируют отдельные штаты. Если федеральные программы просто перенесут в другие ведомства, то школы даже не заметят уничтожения министерства. Если же — как обещает "Проект 2025" — федеральные программы начнут сворачивать, то это финансирование некоторые штаты могут вполне взять на себя. Многие школы снова ничего не заметят. Ясно, что не все штаты богатые, и по каким-то школам это ударит. Но все это все равно будет возможно только если Трампу удастся провести этот закон через Конгресс, а вероятность этого не велика.

Зачем же Трамп хочет упразднить министерство образования, если оно ни на что не влияет? Все дело в том, что это вообще не идея Трампа, это давняя республиканская традиция. Рейган тоже пытался упразднить министерство, но не смог провести закон через конгресс. Республиканцы следуют интуитивно привлекательной логике, в рамках которой вмешательство федерального правительства в дела штатов должно сокращаться, а не расти. Тем более, если речь идет об образовании, статье расходов которая НЕ упомянута в конституции США, но упомянута в конституции каждого отдельного штата. Поэтому, это не спор не столько об образовании, сколько о мандате конгресса: с точки зрение республиканцев не потенциальное упразднение, а именно изначальное создание министерства было конституционной ошибкой.

Сходил на одну из первых лекций Стивена Пинкера, посвященную психоанализу и бихевиоризму, двум хорошо известным течениям в психологии XX века. Темы включали в себя подсознание, эго и суперэго, рационализацию и фиксацию, оговорки по Фрейду, фаллические символы, условные рефлексы, свободу воли, большие языковые модели... Остался в полном восторге! Не столько от материала, сколько от подачи: приятно послушать компетентного и остроумного ученого, который к тому же пытается простым языком объяснить сложное, а не наоборот. Пришел домой и рассказал чату GPT про свои впечатления, загрузил конспект лекции и попросил придумать надпись на вкладыш Love Is, в честь дня всех влюбленных. Результат: Love is...rationalizing your obsession as an academic interest. Туше!

"Школы это же и есть путь к ПРБ"

У меня есть мини-история про Навального и школы. Когда его отравили летом 2020 года, я, как и многие, не находил себе места. Тяжело было даже не от того, что лидера оппозиции открыто отравили и не выпускают на лечение; не от полного непонимания перспектив, пока он лежал в коме в Шарите; a от того, что российское общество, как всегда, оказалось полностью безразличным к происходящему. У меня было мало иллюзий по поводу "глубинной" России, но куда подевались те семьсот тысяч человек, которые еще недавно голосовали за Навального на выборах мэра?! В Москве не было организовано ни одного заметного митинга. Народ безмолвствовал.

Пока Навальный лежал в коме, я все время упрекал себя за то, что не сказал ему чего-то самого главного. Мы не были толком знакомы, я видел его вживую только один раз (на фото), поэтому было совершенно непонятно, что это я должен был такого ему сказать. Но чувство упущенной возможности появилось и крепло день ото дня. "У тебя была возможность сказать, а ты не сказал — без всякой на то причины". Поэтому, когда пришли сообщения, что Навальный вышел из комы, я сел и написал ему письмо.

Я написал о том, как он чертовски нас напугал, о том, как он много для нас значит, и как мы все ни за что не откажемся от того, во что мы верим. Я сказал, что безотносительно результатов его борьбы, мы все уже никогда не станем прежними, а значит, эту борьбу продолжим. И еще, что если понадобится пойти на какие-то жертвы, мы на них пойдем, потому что без этой готовности, в России никогда ничего не изменится. Под конец, я приложил несколько популярных статей о школьных реформах, которые тогда написал в какое-то медиа. Мне хотелось, чтобы школы хотя бы краешком были в фокусе его внимания.

Повторяю, мы не были знакомы с Навальным. И ожидать, что политик, вышедший из комы после отравления химическим оружием, станет отвечать малознакомому человеку, не было никаких оснований. Тем не менее, через три дня пришел ответ:

"Да я и сам немножко напугался в какой-то момент :)
Спасибо большое за письмо и  поддержку.
Статью обязательно прочитаю, меня эта тема интересует и чем дальше, тем больше. 
Школы это же и есть путь к ПРБ"

Светлая память!

В какое время года лучше всего рождать детей? Отвечает Нобелевский лауреат Джошуа Ангрист

Впервые за время обучения я столкнулся с давно забытой проблемой: когда материал курса просто сильно превышает мои возможности. Курс называется Program Evaluation and Education Policy и состоит из изучения тех или иных образовательных интервенций, причем зачастую их анализ настолько технический, что чувствую себя абсолютным профаном. Я провожу целые вечера, требуя разъяснений у чата GPT, и разговариваю с ним уже точно больше, чем с собственной женой. Ведь она не может на пальцах объяснить, что такое двухшаговый метод наименьших квадратов! И вот в одну из таких вечерних бесед, объясняя мне понятие инструментальных переменных, чат GPT предложил прочесть статью Джошуа Ангриста о том, влияет ли образование на уровень доходов.

Как вы знаете, очень сложно установить причинно-следственную связь между двумя социальными явлениями, такими как образование и уровень доходов. Нельзя просто сравнить уровень дохода образованных людей и не очень, потому что возможно есть личные качества, которые являются их общей первопричиной. С другой стороны, невозможно провести рандомизированное исследование и просто приписать одной группе детей 9 лет образования, а другой — 11. Чтобы выкрутиться, исследователи придумывают разные хитроумные способы, один из которых — это как раз инструментальные переменные. Ангрист обратил внимание на два интересных факта:

1) что во многих странах для зачисления ребенка в школу ему 1 января уже должно исполниться 6 лет
2) по тем же законам ребенка нельзя выгнать из школы до достижения 15 лет

Получается, что ребенок, рожденный 2 января, пойдет в школу на год позже того, кто родился 31 декабря. Конечно, в оптимальном сценарии, на который надеется каждый родитель, он и закончит школу позже. Но если посмотреть на когорты учеников, то окажется, что среди декабрьских и январских учеников будут и двоечники, которых отчислят при первой возможности. Но декабрьские на момент отчисления проучатся дольше, чем январские, причем значительно. Ангрист сравнил когорты учеников и действительно оказалось, что декабрьские дети в среднем более успешные и зарабатывают больше, чем январские; ноябрьские больше февральских, и так далее!

Какой вывод могут сделать простые читатели моего канала? А вывод такой, что надо поторапливаться, потому что остался всего один месяц, чтобы запрыгнуть в успешную когорту. Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Готовь сани летом, а телегу зимой, от двоечника никто не застрахован.

Поговорил с замечательным Рустамом Курбатовым, создателем школы «Ковчег XXI век», а ныне руководителем проекта «Ковчег Без Границ» о том, какой должна быть школа. Если кто-то забыл как я выгляжу, то вот пожалуйста. Правда, на обложку там поставили мою фотографию пятилетней давности, и сразу говорю — фрукт уже не тот! Но голова (и сердце!) пока работают.

КАКОЙ ДОЛЖНА БЫТЬ СОВРЕМЕННАЯ ШКОЛА?
Рустам Курбатов (основатель «Ковчега без границ») и Иван Боганцев (бывший директор «Европейской гимназии») поговорили о главных отличительных чертах хорошей современной школы, об опыте альтернативных школ, а также о плюсах и минусах онлайн-образования.

Что в школе самое важное?
Как можно работать без оценок?
Какие навыки надо дать детям?
И главное – возможно ли вообще изменить массовую школу?

https://youtu.be/8NsmZ3Fvfnk

Эффект бабочки, или может ли плохо составленный опрос изменить ход истории?

Прохожу курс Designing Surveys and Questionnaires: Principles and Methods, который посвящен составлению и проведению опросов. Темы курса включают разные способы проведения опросов, методы повышения процента ответов, способы "якорить" те или иные темы, когнитивные реакции и даже правовые аспекты. Я думаю, что каждый догадывается, что форма опроса (телефон, интернет, почта), конкретные формулировки, порядок вопросов, варианты ответов — все это влияет на то, какие ответы даст респондент. Но как? Оказывается, даже такой простой вопрос, как выбор гендера, может быть проблематичным. Если дашь варианты "мужской" и "женский" — это приведет в негодование целую группу людей. Если "мужской", "женский" и "другой" — это расстроит противоположную группу. Почему нельзя просто оставить прочерк, чтобы каждый вписал то, что хочет? Оказывается, это тоже не очень хорошая идея. Джо рассказал про опрос, который он проводил среди школьников, и сделал именно так. В итоге половина детей вписали в графу гендер что-то вроде apach battle helicopter...

Но насколько вообще важно правильно составить опрос? Что они меняют? Ну пускай мы получим мы результат немного вправо или влево, что с того? Хрестоматийный и хорошо изученный пример связан с опросами (часто при получении водительских прав) о готовности пожертвовать свои органы в случае несчастного случая. Соседние страны, имеющие один язык и культуру, давали на них разные ответы в диапазоне от 15% до 90% в зависимости от того, нужно ли было поставить галочку, чтобы согласиться на донорство или отказаться от него. Одна единственная галочка требует такого большого когнитивного усилия, что в результате в США каждый день 18 человек умирают от того, что не получили органов для пересадки.

Тем не менее, мне легко возразить, что в данном случае это не технический вопрос формулировки или дизайна опроса, а сущностный, связанный с медицинской этикой, социальной ответственностью и общественным договором. Предположим, но читая материалы курса, я наткнулся на совершенно феноменальный пример изменения хода история из-за дурного опроса. В 2000-м году на президентских выборах в США соревновались Джордж Буш и Альбер Гор. Судьбу голосования, как это часто бывает из-за коллегии выборщиков, решал один штат, Флорида. Буш победил в нем с перевесом в 537 голоса из 5,825,043. Однако позже выяснилось, что в одном из округов, Палм Бич, избиратели получили необычную бюллетень-бабочку (да, как в рассказе Брэдбери!), где имена и секция для голосования были расположены спутано и контр-интуитивно. В результате, никому неизвестный кандидат Пат Бьюкенен получил в округе самый высокий результат в США, потому что как минимум 3000 избирателей отдали ему голоса, будучи уверены, что голосуют за Гора. Демократы проиграли, Буш выиграл, 9/11, война в Афганистане, ураган Катрина, Трамп...и вот где мы оказались.

А все из-за того, что какой-то криворукий чиновник неправильно составил бюллетень. Вот что получается, @chukovskaya, когда материал изучают самостоятельно "с классными гайдами/книжками/онлайн курсами", а не в приличном университете!

Так выглядела бюллетень. Даже сам Пат Бьюкенен признал, что с трудом разобрался!

5-D образование в Гарварде, или правда ли, что в США наличные деньги студентам рассылают прямо по почте?

Расскажу еще одну, как мне кажется, невероятную историю про курс об опросах. Одна из основных проблем всех опросов — низкий процент ответов. Например, в Гарварде недавно прошел опрос о том, насколько безопасно чувствуют себя студенты на кампусе. Ответ дали 56% студентов. Какие выводы мы можем сделать из этого опроса? Практически никаких. Ведь, возможно, на опрос ответили только те, кто испытывал проблему с безопасностью, а другие просто пропустили опрос как не имеющий к ним отношения. Но результаты могут быть предвзятыми и в обратную сторону: может быть те, кто чувствуют себя небезопасно, еще и боятся отвечать на опрос. Причем 56% еще не плохой результат. За последние 25 лет процент отвечающих на телефонные опросы снизился в США до 5%.

Исследователи пытаются решить эту проблему всеми доступными им способами. Например, меня поразило, что ежегодный национальный опрос American Community Survey (ACS), который является частью переписи населения, является для граждан обязательным к заполнению. Да-да, если ты попал в выборку, это такая же твоя обязанность, как платить налоги или сидеть в жюри, и тебя могут судить за отказ в участии (чего, правда, давно не делали). Но как правило исследователи используют менее драконовые способы мотивации. И самый простой из них, конечно, деньги. Респондентам просто предлагают небольшую сумму денег за заполнение опроса.

Самое интересное, что часто деньги дают не за уже заполненный опрос, а наперед. Их просто кладут в концерт, рассылая опрос участникам выборки. Идея заключается в том, что с одной стороны, это компенсирует время, потраченное на опрос, а с другой — устанавливает доверительные отношения, которые потом человек уже старается поддерживать. Исследователи даже провели рандомизированное исследование, где разделили респондентов на группы, положив одним в конверт $1, другим $5, третьим $10, четвертым $20, пятым обещание чека на $50 и шестым ничего. Оказалось, что доллар в конверте повышает процент отвечающих вдвое, пять долларов — еще немного, но дальше увеличение суммы уже ни на что не влияет.

Статье уже тридцать лет, и я был уверен, что сегодня — во времена Маска и DOGE — ничего такого не происходит. Каково же было мое удивление, когда вечером того же дня, что мы обсуждали в классе эту статью, я нашел в почтовом ящике доллар и предложение пройти опрос!? Шах и мат, настоящее гарвардское 5-D образование!

Что делать со школьными хулиганами? The benefits of breaking bad

Школьные хулиганы — богатая тема, которая разделяет тех, кто работает в школьном образовании сразу на несколько лагерей. Я встречал учителей, объективно очень хороших, которые принципиально отказывались работать с хулиганами. Они считали, что это удел молодых, зеленых коллег, а они уже добились права преподавать только тем, кто внимает с открытым ртом. Я встречал и других учителей, которые считали, что только в умении работать со "сложным" классом и проявляется мастерство учителя. Неслучайно книги великих педагогов (Нила, Корчака и пр.) пестрят анекдотами о работе с хулиганами, а не рассказами о том, как подготовить стобалльников к ЕГЭ. Большинство из учителей, наверное, выберут позицию посередине. Но как ни крути, коль скоро образование — это фундаментальное право, закрепленное в декларации ООН, то хулиганов тоже нужно учить. Только чему и как?

Я вспомнил об этом потому, что наткнулся на интересную статью, The Economic Value of Breaking Bad: Misbehavior, Schooling, and the Labor Market. Традиционно, мы считаем, что школа должна прививать ребенку навыки и привычки, позволяющие ему лучше учиться и быть успешным в жизни. Соответственно, противоположный набор навыков и привычек она должна сводить на нет. Но что если существуют навыки, которые мешают в учебе, но помогают в жизни? Именно это и обнаружили исследователи из Массачусетса. И да, вы угадали, это те самые навыки и привычки, попадающие в рамку externalising behaviour: отрицание норм и правил, агрессивность, бездумные выходки, провокации, перебивание, вызывающее поведение. Узнали? Так вот все они приводят к снижению академических результатов, но и к увеличению будущих доходов. "We provide robust evidence demonstrating that penchant for breaking bad can be good". 🤘

Авторы не берутся утверждать как именно. Возможно, школьные хулиганы просто выбивают себе более высокие зарплаты. Но возможно и более комплиментарное объяснение: рука рынка просто вознаграждает нонконформизм и готовность идти на риск. Однако, для учителей неизбежно встает вопрос: как поступать с хулиганами? Традиционный ответ заключается в том, что хулиганов нужно исправлять — кнутом, пряником или хитростью. Но выводы, описанные в статье говорят об обратном: рынку требуются эти навыки. С другой стороны, авторы признают, что сам этот факт не говорит о том, что такое поведение нужно развивать или даже поддерживать. Конкретный ребенок может выигрывать, но это не говорит о том, что выигрывает общество. Возможно, он просто откусывает большую часть общего пирога, которая не достается другим игрокам на рынке.

В конечном итоге, авторы (экономисты, не педагоги) сходятся на том, что вызывающее поведение следует не наказывать или пресекать, а приспосабливать (accomodate). Это похоже на педагогические подходы Монтессори, которая говорила о перенаправлении агрессии. В данном случае, авторы ссылаются вот на исследователей и педагогов из университета Вирджинии, которые делают акцент не на отдельных педагогических приемах, а на целостном построении отношений в классе, в рамках которых экстерналистское поведение может найти безопасный выход. А у вас какие стратегии взаимодействия с хулиганами?

Два анекдота о работе с хулиганами

Не могу удержаться. Мой самый любимый анекдот Нила — о том, как ему в Саммерхил отдали учиться отъявленного хулигана. Прошло пару месяцев, и Нилу позвонил дядя хулигана и попросил отправить парня к нему на рождество. Нил спросил подтверждения родителей, и через несколько дней ему перезвонила мама, подтвердив просьбу дяди и попросив 28 шиллингов на проезд. Нил сделал, как она просила, и только потом понял, что его обвели вокруг пальца: вместо дяди и мамы оба раза звонил сам ученик, мастерски меняя голос. Тогда Нил направился в нему в комнату: "Твоя мама перезвонила. Оказывается билет на поезд стоит не 28 шиллингов, а 38". И дал ему еще десятку. Якобы это произвело такое впечатление на парня, что тот со временем исправился.

Другой анекдот, подслушанный мной лично, повествует о парне, который доводил школьную администрацию, прыгая зимой из окна школы в близлежащие сугробы. Директор отлучал его от уроков, вызывал родителей, ставил двойки за поведение, одним словом, перепробовал весь арсенал увещеваний и угроз, но в итоге выгнал, не сумев исправить. По легенде, через много лет, он встретил ученика на улице и поинтересовался, как сложилась его жизнь. Оказалось, парень стал каскадером. И хотя сложно себе представить школу, которая в рамках воспитательного процесса построит в школе скалодром (хотя почему нет?), не трудно представить учителя, который найдет безопасный для ребенка способ получать нужную дозу адреналина. Это и есть пример приспособления экстерналистского поведения, о котором говорят авторы статьи выше.

Недосягаемая высота университетского образования

Прочел совершенно душераздирающую статью о стендфордском профессоре медицины Брайанте Лине, который сделал курс об особенностях работы с пациентами с терминальной стадией рака легких. О том, как проявляется и протекает болезнь, как разговаривать о ней с пациентом, что говорить семье, о психологических последствиях диагноза для пациента и семьи, о методах ухода за больным, и так далее. Тема тяжелая, но что в этом может быть душераздирающего? То, что пример умирающего пациента из курса — это сам Брайант Лин.

Меньше года назад ему поставили диагноз — терминальная стадия рака легких. Согласно прогнозу, ему оставалось жить около двух лет. Злая ирония заключалась в том, что он изучал именно эту форму рака и знал, что выходцев из Азии она поражает гораздо чаще, чем европейцев. Если на западе примерно 20% больных раком легких никогда не курили, то в Азии этот процент иногда достигает 80%. Справившись с шоком и пройдя курс химиотерапии, Лин стал думать о том, как достойно провести остаток своей жизни. И решил провести в осеннем семестре курс “MED 275: From Diagnosis to Dialogue: A Doctor’s Real-Time Battle With Cancer."

Статья наполнена эмоциональными деталями о том, как проходил курс. О мотивации самого Лина: он хотел сделать это частью своего наследия и вдохновить студентов изучать рак легких. О мотивации студентов: многие жаловались на то, что ожидали чего-то более "экзистенциального", а Лин оказался оптимистом и шутником. О том, как на занятие об уходе за пациентами Лин привел свою жену, заботившуюся о нем. О том, что получили студенты: кто-то определился с профессией, а кто решился заговорить с матерью о ее диагнозе. Наконец, о том, как проходило последнее занятие, где студенты не только подводили итоги, но и прощались со своим педагогом, навсегда.

Мне сложно не провести параллель с курсом Exercising Leadership, который я прохожу в школе госуправления Кеннеди. Такое впечатление, что хорошие университеты, в ответ на онлайн образование, стали приходить к курсам, которые можно называть иммерсивными или курсами тотального погружения в предмет, где университетская аудитория становится не просто площадкой передачи знания, а лабораторией, полигоном, где ты можешь вместе с другими студентами, в контролируемых условиях, получить уникальный, рискованный опыт, прожив вместе с ними семестр или два. Но даже на фоне таких курсов профессор Лин стоит, конечно, особняком. Огромный ему поклон.

Есть ли связь между качеством школы и ее размером?

Наверное каждый учитель, родитель или ученик однажды задумывался над этим вопросом. Должна ли школа быть большой или маленькой? Хорошо известны аргументы в одну и в другую сторону. Говорят, что маленькие школы — более уютные, здесь учителя и директор знают детей в лицо, поддерживают их и позволяют достичь более высоких результатов. В начале XXI века эти идеи легли в основу целого движения, small schools movement, которое настаивало на необходимости создания и развития маленьких школ в противовес промышленным школам-фабрикам. Дебора Мейер, одна из вдохновительниц движения (рекомендую изучить ее библиографию), сумела привлечь на свою сторону мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга и Билла Гейтса (неплохая компания!). Последний вложил в создание маленьких школ в США более двух миллиардов долларов (он тогда еще не прочитал книгу Пинкера и не знал, что можно ничего не делать, а все будет хорошо.) Только в Нью-Йорке было создано 150 маленьких государственных школ, а всего их за первое десятилетие появилось более 1600. Основная идея заключалась в том, что маленькие школы должны сократить образовательное неравенство, повысив результаты детей из менее обеспеченных слоев населения.

Противники маленьких школ говорят, что большие школы — просто более эффективные. Они могут сэкономить на масштабе и пустить сэкономленные деньги на пользу ученикам. Именно так защищал проект по укрупнению московских школ бывший глава департамента образования Москвы Исаак Иосифович Калина. При нем количество школ в Москве уменьшилось вдвое, причем зачастую объединяли совершенно разные школы, сильные и не очень. Дети, говорил Калина, как огурцы в рассоле: если рассол хороший, то лучше положить больше, а не меньше. Как ни странно, за счет укрупнения Калина пытался добиться того же эффекта, что и Дебора Мейер: подтянуть результаты более слабых детей. Директора московских школ, с которыми я говорил, дружно поддерживали эту реформу. А кто не поддерживал, долго в директорах не засиживался.

Нетрудно догадаться на чьей я стороне в споре между Исааком Иосифовичем Калиной и Деборой Мейер. Однако, на чьей стороне правда — вопрос, как ни странно, гораздо более сложный. Так, к 2009 году Билл Гейтс признал, что создание маленьких школ не привело к тем результатам, на которые он рассчитывал, и отказался от дальнейшего финансирования проекта. В свою очередь Дебора Мейер открыла в Бостоне образцовую маленькую школу, Mission Hill, которую не раз приводила как образец в своих книгах In Schools we Trust (2002), Democratic Education in Practice: Inside the Mission Hill School (2012) и других. В 2022 году, однако, школа была закрыта после многочисленных жалоб родителей на буллинг и сексуальные домогательства, а так же судебного иска в $650000. К сожалению, не редкий исход для небольших, уютных школ, где все друг друга знают и доверяют.

Но все это относится к тому, что называется anecdotal evidence. А что говорит наука? Есть ли строгие, количественные исследования, с регрессиями и контрольными группами, которые говорят о том, что школы должны быть того или иного размера? Есть. Но об этом вы узнаете из следующей публикации!

(на фото: выпускной Brooklyn High School, самой большой школы США, 8000 учеников на 4 класса)

Оптимальный размер школы. Часть вторая.

Итак, существуют ли строгие, количественные исследования, с регрессиями и контрольными группами, которые говорят о том, что школы должны быть того или иного размера? Существуют, и в большом количестве. Например, вот статья двух исследователей из национального института статистики (из которого на прошлой неделе Трамп уволил 90% сотрудников, хахаха!), где характеристики 293 школ Нью-Джерси сопоставили с результатами учеников. Оказалось, что размер школы — наиболее сильный предиктор результатов учеников, уступающий только социально-экономическим показателям школьного округа. Чем больше школа, тем ниже результаты учеников. Кому недосуг читать отдельную статью, вот огромное и относительно недавнее мета-исследование, суммирующее опыт 57 исследований из США, Европы и даже Австралии, проведенных между 1991 и 2007 годом. Результатом стали вполне конкретные рекомендации по оптимальному размеру хорошей школы (началка от 300 до 500 детей), причем размер школы здесь привязан к демографическим характеристикам учащихся. Для школ, где большинство детей из благополучных семей, предельный размер школы может быть несколько больше, чем для школ с высоким процентом детей из менее благополучных семей.

Такая оценка, 300-500 человек, наверняка соответствует вашим интуициям. Мой личный опыт говорит о том, что предельный размер школы ограничен не вместительностью здания и способностью привлечь учителей, а требованием сохранить сообщество и человеческий контакт. Проблема в том, что и мои интуиции, и большинство исследований, о которых я пишу выше, это в лучшем случае корреляции. Регрессии-то тут есть, а вот контрольных групп нету! Если в маленьких школах результаты выше, чем в больших, это не говорит о том, что именно размер школы имеет решающее значение. Ведь маленькие школы могут отличаться от больших не только размером: они могут иначе отбирать детей, располагаться в лучший районах, и так далее. Как вычленить эффект размера? Это, кстати, относится и к проекту укрупнения школ. Комментируя реформу уже упомянутый Калина сказал: "У нас в Москве сейчас отличников по ЕГЭ в два раза больше, чем в среднем по стране. Треть победителей и призеров олимпиад в России  - это московские школьники." Но как можно утверждать что это именно эффект укрупнения, а не того, что Москва может позволить себе повышать зарплаты быстрее, чем регионы?

Как я не раз писал, идеальное решение состоит в проведении рандомизированного исследования с контрольной группой. Но как часто бывает в образовании, это не всегда представляется возможным. Нельзя взять все школы города и просто укрупнить или уменьшить часть из них. Так же как нельзя взять группу детей и приписать их случайным образом к большим или маленьким школам...или можно? Элегантное решение нашла группа исследователей из Массачусетса (откуда же еще?). Они воспользовались тем, что спрос на те самые маленькие школы Нью-Йорка сильно превышает предложение. В результате, отбор в эти школы происходил с помощью лотереи, которая создает искусственный эксперимент по рандомизации. Те, кто выигрывает в лотерею, учится в маленькой школе, а те, кто проигрывает, становился контрольной группой. Отследив результаты двух групп, исследователи пришли к неоспоримому выводу: обучение в маленькой школе значительно повышает результаты по всем предметам, посещаемость и вероятность выпуска и поступления в университет.