Издательство "Розовый жираф" и Политехнический музей готовят к изданию книгу в жанре "Ученые отвечают на детские вопросы". Они попросили меня ответить на несколько вопросов про античность и любезно согласились на публикацию ответов в этом канале. Ближе к делу я, конечно, расскажу про книгу подробнее (пока многие детали неясны). Сегодняшний вопрос такой:
КАК ПРИДУМАЛИ КОЛИЗЕЙ?
Прежде всего надо сказать, что древние римляне никогда не называли Колизей Колизеем. Это название появилось только в Средние века. Слово "Колизей" значит просто "очень большой" (может быть, тебе приходилось слышать слово "колоссальный", которое значит то же самое). Когда-то рядом с тем местом, где потом построили Колизей, стояла очень большая статуя — выше, чем "Рабочий и колхозница" в Москве. Такую огромную статую в древности называли "колосс". Возможно, слово "Колизей" происходит именно от этой статуи — ее давно нет, конечно, но так бывает, что какую-нибудь достопримечательность начинают звать по имени другой, несохранившейся. Хотя сам Колизей тоже очень большой, конечно.
А как же римляне называли Колизей? Они называли его просто "амфитеатр". Это греческое слово из двух корней, и корень "театр" тебе знаком, а слово "амфи" означает "с обеих сторон". Греки чаще всего строили свои театры — где разыгрывали трагедии и комедии — на склоне холма, чтобы природный уклон сам собой образовывал ряды зрителей. Римляне научились строить из бетона и кирпича очень сложные сооружения, и им уже не обязательно было использовать холм в качестве подпорки.
Говорят, что первый амфитеатр в Риме возник буквально из двух театров. Один человек построил два деревянных театра для греческих представлений, а потом сложные механизмы разворачивали эти полукружия вместе со зрителями так, что они складывались в амфитеатр. В амфитеатре римляне устраивали гладиаторские сражения — вооруженные люди бились по-настоящему, насмерть — и так называемые травли, когда люди сражались не друг с другом, а с разными дикими животными.
История про двойной деревянный амфитеатр почти наверняка правдива, но он не был первым — каменные амфитеатры стали строить на юге Италии до этого случая. Хорошо сохранившийся старинный амфитеатр есть в Помпеях, городе, который погиб в одночасье от извержения вулкана.
Конечно, столица империи заслуживала самого грандиозного амфитеатра, и он был построен. Построили его во времена императоров из династии Флавиев, поэтому в древности его еще иногда называли "флавианский амфитеатр". До Колизея на этом месте были угодья императора Нерона, которого после смерти все возненавидели. Красивый амфитеатр, где весь город собирается для развлечений, вместо жилища дурного правителя — за это римляне, конечно, были благодарны императорам династии Флавиев.
Отдельный вопрос — как римляне додумались до гладиаторских сражений. Скорее всего, поначалу это были жертвенные игры в честь выдающихся полководцев, но потом постепенно обычай превратился в жестокое и кровавое развлечение. Один римский поэт даже писал, что толпе не нужно ничего, кроме хлеба и зрелищ (в оригинале "хлеба и цирков") — хлеб раздавали бесплатно, а зрелища устраивались в цирках, где проходили гонки колесниц, и амфитеатрах, где сражались гладиаторы.
Римских амфитеатров сохранилось множество по всей Европе, почти везде, где была Римская империя (особенно в западной ее части). Развалины римских амфитеатров, иногда очень величественные, есть не только в Италии, но и во Франции, в Испании, в Тунисе, и даже в Англии и в Германии.
КАК ПРИДУМАЛИ КОЛИЗЕЙ?
Прежде всего надо сказать, что древние римляне никогда не называли Колизей Колизеем. Это название появилось только в Средние века. Слово "Колизей" значит просто "очень большой" (может быть, тебе приходилось слышать слово "колоссальный", которое значит то же самое). Когда-то рядом с тем местом, где потом построили Колизей, стояла очень большая статуя — выше, чем "Рабочий и колхозница" в Москве. Такую огромную статую в древности называли "колосс". Возможно, слово "Колизей" происходит именно от этой статуи — ее давно нет, конечно, но так бывает, что какую-нибудь достопримечательность начинают звать по имени другой, несохранившейся. Хотя сам Колизей тоже очень большой, конечно.
А как же римляне называли Колизей? Они называли его просто "амфитеатр". Это греческое слово из двух корней, и корень "театр" тебе знаком, а слово "амфи" означает "с обеих сторон". Греки чаще всего строили свои театры — где разыгрывали трагедии и комедии — на склоне холма, чтобы природный уклон сам собой образовывал ряды зрителей. Римляне научились строить из бетона и кирпича очень сложные сооружения, и им уже не обязательно было использовать холм в качестве подпорки.
Говорят, что первый амфитеатр в Риме возник буквально из двух театров. Один человек построил два деревянных театра для греческих представлений, а потом сложные механизмы разворачивали эти полукружия вместе со зрителями так, что они складывались в амфитеатр. В амфитеатре римляне устраивали гладиаторские сражения — вооруженные люди бились по-настоящему, насмерть — и так называемые травли, когда люди сражались не друг с другом, а с разными дикими животными.
История про двойной деревянный амфитеатр почти наверняка правдива, но он не был первым — каменные амфитеатры стали строить на юге Италии до этого случая. Хорошо сохранившийся старинный амфитеатр есть в Помпеях, городе, который погиб в одночасье от извержения вулкана.
Конечно, столица империи заслуживала самого грандиозного амфитеатра, и он был построен. Построили его во времена императоров из династии Флавиев, поэтому в древности его еще иногда называли "флавианский амфитеатр". До Колизея на этом месте были угодья императора Нерона, которого после смерти все возненавидели. Красивый амфитеатр, где весь город собирается для развлечений, вместо жилища дурного правителя — за это римляне, конечно, были благодарны императорам династии Флавиев.
Отдельный вопрос — как римляне додумались до гладиаторских сражений. Скорее всего, поначалу это были жертвенные игры в честь выдающихся полководцев, но потом постепенно обычай превратился в жестокое и кровавое развлечение. Один римский поэт даже писал, что толпе не нужно ничего, кроме хлеба и зрелищ (в оригинале "хлеба и цирков") — хлеб раздавали бесплатно, а зрелища устраивались в цирках, где проходили гонки колесниц, и амфитеатрах, где сражались гладиаторы.
Римских амфитеатров сохранилось множество по всей Европе, почти везде, где была Римская империя (особенно в западной ее части). Развалины римских амфитеатров, иногда очень величественные, есть не только в Италии, но и во Франции, в Испании, в Тунисе, и даже в Англии и в Германии.
Если у вас есть детский вопрос про античность, присылайте его мне @herewasrome с тэгом #herewasquestion. Лучше про римскую античность, в греческой я хуже ориентируюсь, хотя на некоторые детские вопросы, наверное, смогу ответить.
За вчерашний день пришло некоторое количество детских и не очень детских вопросов, на осмысленные из них постараюсь в скором времени ответить. Сегодня отвечаю на вопрос ребенка Николая с тихоокеанского побережья.
Были ли у римлян фантастические животные вроде греческой химеры?
Как всегда, когда речь заходит о разнице греческой и римской культур, возникают определенные сложности (об этом, кстати, был отдельный вопрос, на который в другой раз отвечу). Римляне выросли в самостоятельную политическую силу задолго до того, как стали производить собственную высокую культуру. А рядом, буквально под боком, уже была культура — и древняя, и развитая, и всем Средиземноморьем уважаемая. (Под боком — это не только в Греции, которая тоже не так уж далеко, но и еще ближе, в греческих колониях Южной Италии и окрестных островов вроде Сицилии.)
Поэтому все очень перемешано. Поэтому у всех основных греческих богов есть парные римские имена. Поэтому самое известное изображение химеры — небольшая бронзовая статуэтка — не греческой, а этрусской работы.
Так что с осторожностью можно говорить разве что про некоторых мифических существ, которых упоминают именно римские авторы, а не греческие. Это не значит, что греки про них не знали — скорее всего, знали, просто эти сведения до нас не дошли.
Вот, например, у ученого-энциклопедиста Плиния Старшего в монументальном труде “Естественная история” упоминается зверь ахлис — вроде лося, но с такой большой верхней губой, что есть ему приходится, запрокинув голову, и такой тяжело-неуклюжий, что чтобы поймать ахлиса, достаточно подпилить дерево, на которое он опирается во сне: тут-то он и упадет.
У Плиния же упоминается и еще одно необыкновенное животное — птица иктерус, которая прилетает к больному и потом, улетая, уносит с собой его болезнь. В средневековых рассказах и иллюстрациях эта птица — под именем “каладрий” — стала очень популярна.
А вот что точно исконно-римское — так это лемуры. Лемурами римляне называли неуспокоившиеся души покойников — например, непогребенных или неотмщенных. Только никакого определенного вида — человеческого или звериного — у них не было; лемуры были бесформенны и невидимы в темноте ночи, с которой их, конечно, связывали римляне. Чтобы задобрить этих духов, праздновался отдельный праздник, лемурия или лемуралия (9 мая). Глава семейства должен был встать в полночь и бросать через плечо черные бобы, но не смотреть на них. Поев бобов, лемуры успокаивались до следующего праздника.
Когда в XVIII веке знаменитый шведский ученый Карл Линней придумывал названия для всех известных существ, он назвал в честь этих римских духов целый класс приматов, потому что лемуры (тонкий лори, например) ведут в основном ночной образ жизни и медленно двигаются.
Были ли у римлян фантастические животные вроде греческой химеры?
Как всегда, когда речь заходит о разнице греческой и римской культур, возникают определенные сложности (об этом, кстати, был отдельный вопрос, на который в другой раз отвечу). Римляне выросли в самостоятельную политическую силу задолго до того, как стали производить собственную высокую культуру. А рядом, буквально под боком, уже была культура — и древняя, и развитая, и всем Средиземноморьем уважаемая. (Под боком — это не только в Греции, которая тоже не так уж далеко, но и еще ближе, в греческих колониях Южной Италии и окрестных островов вроде Сицилии.)
Поэтому все очень перемешано. Поэтому у всех основных греческих богов есть парные римские имена. Поэтому самое известное изображение химеры — небольшая бронзовая статуэтка — не греческой, а этрусской работы.
Так что с осторожностью можно говорить разве что про некоторых мифических существ, которых упоминают именно римские авторы, а не греческие. Это не значит, что греки про них не знали — скорее всего, знали, просто эти сведения до нас не дошли.
Вот, например, у ученого-энциклопедиста Плиния Старшего в монументальном труде “Естественная история” упоминается зверь ахлис — вроде лося, но с такой большой верхней губой, что есть ему приходится, запрокинув голову, и такой тяжело-неуклюжий, что чтобы поймать ахлиса, достаточно подпилить дерево, на которое он опирается во сне: тут-то он и упадет.
У Плиния же упоминается и еще одно необыкновенное животное — птица иктерус, которая прилетает к больному и потом, улетая, уносит с собой его болезнь. В средневековых рассказах и иллюстрациях эта птица — под именем “каладрий” — стала очень популярна.
А вот что точно исконно-римское — так это лемуры. Лемурами римляне называли неуспокоившиеся души покойников — например, непогребенных или неотмщенных. Только никакого определенного вида — человеческого или звериного — у них не было; лемуры были бесформенны и невидимы в темноте ночи, с которой их, конечно, связывали римляне. Чтобы задобрить этих духов, праздновался отдельный праздник, лемурия или лемуралия (9 мая). Глава семейства должен был встать в полночь и бросать через плечо черные бобы, но не смотреть на них. Поев бобов, лемуры успокаивались до следующего праздника.
Когда в XVIII веке знаменитый шведский ученый Карл Линней придумывал названия для всех известных существ, он назвал в честь этих римских духов целый класс приматов, потому что лемуры (тонкий лори, например) ведут в основном ночной образ жизни и медленно двигаются.
Попробуем воспользоваться этим каналом для саморекламы: кто в эти приятные летние дни в Москве, приходите завтра, 9 июля, в летний кинотеатр-лекторий ВДНХ. Я буду рассказывать про то, что и как ели древние римляне. Дегустации на этот раз не будет, но будет много картинок. Начало в 18:00 за павильоном 62, вход свободный.
http://znanie.vdnh.ru/
http://znanie.vdnh.ru/
Продолжаем серию ответов на детские вопросы, которые мне передали издательство “Розовый жираф” и Политехнический музей. Сегодняшний вопрос такой:
КОГДА РОДИЛСЯ ИИСУС ХРИСТОС?
На первый взгляд, это странный вопрос: нынче практически весь мир, независимо от вероисповедания, считает годы от даты рождения Иисуса Христа; то есть достаточно посмотреть на нынешний год — скажем, 2016-й — и сказать: “Христос родился 2016 лет назад”.
Если посмотреть пристальнее, то все, конечно, оказывается гораздо сложнее. Мы не будем даже касаться здесь вопроса о том, существовал ли Иисус Христос. Скажу только, что в XIX веке многие скептические ученые настаивали, что нет, не существовал, это все сказки; а сейчас в научном мире мало кто готов безоговорочно поддерживать такую точку зрения. И вовсе не из боязни оскорбить чувства верующих, а по причинам вполне научным. Но это отдельный вопрос.
Отсчет лет от Рождества Христова — изобретение сравнительно позднее. Ранние христиане вели счет от сотворения мира (считалось, что эта дата хорошо известна), пользовались календарем Юлия Цезаря, продолжали считать годы на древнеримский лад, по консулам, или от основания Рима. Восточные христиане отсчитывали годы согласно так называемой “эре Диоклетиана”, где точкой отсчета было восхождение на престол императора Диоклетиана, злейшего гонителя и врага христиан (поэтому второе название этой системы — “эра мучеников”).
В VI веке нашей эры провинциальный монах из скифских краев, живший где-то неподалеку от мест черноморской ссылки Овидия (в нынешней Румынии) по имени Дионисий Малый решил, что негоже христианам основывать систему летоисчисления на жизни своего заклятого врага, и ввел новую систему, которая получила название Anno Domini, “год Господень”. “Сейчас — 525 год от земного воплощения нашего Спасителя”, — заявил Дионисий. К сожалению, он нигде не объяснил, какие расчеты привели его к такому выводу и вообще рассчитывал ли он что-нибудь. Система Дионисия вошла в широкое употребление только после того, как знаменитый английский христианский писатель Беда Достопочтенный использовал ее в своей книге “Церковная история народа англов”.
Если же посмотреть на то, что написано в Евангелиях, то и там все непросто. Матфей утверждает, что Иисус родился в годы правления Ирода Великого. Ирод умер в 4 году до н. э. Лука сообщает, что Иисус родился во время переписи населения (из-за чего и пришлось всему семейству ехать из обжитого Назарета в Вифлеем, по месту рождения Иосифа). Перепись эту устроил римский наместник Квирин в 6 году н. э. Как видим, разброс составляет десять лет (не одиннадцать, потому что нулевого года нет).
Может быть, один из евангелистов ошибся; может быть, ошиблись оба; может быть, известные нам даты смерти Ирода и переписи Квирина неточны. Есть еще один основанный на евангелиях способ, но он тоже не дает стопроцентного результата. Лука пишет, что когда Иисус начал свое служение, он был “лет тридцати” (именно так, с некоторой неопределенностью). Иисуса разбудил другой еврейский пророк, Иоанн Креститель, который принялся крестить людей “в пятнадцатый год правления Тиверия Кесаря”, то есть 28-29 год н. э. (в евангелии от Иоанна есть еще одна привязка к дате, которая указывает ровно на эти же годы). В общем, как ни крути, получается, что Иисус Христос родился примерно — примерно! — на рубеже нашей (названной в его честь) эры. А насколько эта дата точна — не так уж важно: даже предыдущий Папа Римский, Бенедикт XVI, в своей книге о детстве Иисуса утверждает, что традиционная дата неточна, но в этом нет ничего страшного.
КОГДА РОДИЛСЯ ИИСУС ХРИСТОС?
На первый взгляд, это странный вопрос: нынче практически весь мир, независимо от вероисповедания, считает годы от даты рождения Иисуса Христа; то есть достаточно посмотреть на нынешний год — скажем, 2016-й — и сказать: “Христос родился 2016 лет назад”.
Если посмотреть пристальнее, то все, конечно, оказывается гораздо сложнее. Мы не будем даже касаться здесь вопроса о том, существовал ли Иисус Христос. Скажу только, что в XIX веке многие скептические ученые настаивали, что нет, не существовал, это все сказки; а сейчас в научном мире мало кто готов безоговорочно поддерживать такую точку зрения. И вовсе не из боязни оскорбить чувства верующих, а по причинам вполне научным. Но это отдельный вопрос.
Отсчет лет от Рождества Христова — изобретение сравнительно позднее. Ранние христиане вели счет от сотворения мира (считалось, что эта дата хорошо известна), пользовались календарем Юлия Цезаря, продолжали считать годы на древнеримский лад, по консулам, или от основания Рима. Восточные христиане отсчитывали годы согласно так называемой “эре Диоклетиана”, где точкой отсчета было восхождение на престол императора Диоклетиана, злейшего гонителя и врага христиан (поэтому второе название этой системы — “эра мучеников”).
В VI веке нашей эры провинциальный монах из скифских краев, живший где-то неподалеку от мест черноморской ссылки Овидия (в нынешней Румынии) по имени Дионисий Малый решил, что негоже христианам основывать систему летоисчисления на жизни своего заклятого врага, и ввел новую систему, которая получила название Anno Domini, “год Господень”. “Сейчас — 525 год от земного воплощения нашего Спасителя”, — заявил Дионисий. К сожалению, он нигде не объяснил, какие расчеты привели его к такому выводу и вообще рассчитывал ли он что-нибудь. Система Дионисия вошла в широкое употребление только после того, как знаменитый английский христианский писатель Беда Достопочтенный использовал ее в своей книге “Церковная история народа англов”.
Если же посмотреть на то, что написано в Евангелиях, то и там все непросто. Матфей утверждает, что Иисус родился в годы правления Ирода Великого. Ирод умер в 4 году до н. э. Лука сообщает, что Иисус родился во время переписи населения (из-за чего и пришлось всему семейству ехать из обжитого Назарета в Вифлеем, по месту рождения Иосифа). Перепись эту устроил римский наместник Квирин в 6 году н. э. Как видим, разброс составляет десять лет (не одиннадцать, потому что нулевого года нет).
Может быть, один из евангелистов ошибся; может быть, ошиблись оба; может быть, известные нам даты смерти Ирода и переписи Квирина неточны. Есть еще один основанный на евангелиях способ, но он тоже не дает стопроцентного результата. Лука пишет, что когда Иисус начал свое служение, он был “лет тридцати” (именно так, с некоторой неопределенностью). Иисуса разбудил другой еврейский пророк, Иоанн Креститель, который принялся крестить людей “в пятнадцатый год правления Тиверия Кесаря”, то есть 28-29 год н. э. (в евангелии от Иоанна есть еще одна привязка к дате, которая указывает ровно на эти же годы). В общем, как ни крути, получается, что Иисус Христос родился примерно — примерно! — на рубеже нашей (названной в его честь) эры. А насколько эта дата точна — не так уж важно: даже предыдущий Папа Римский, Бенедикт XVI, в своей книге о детстве Иисуса утверждает, что традиционная дата неточна, но в этом нет ничего страшного.
#herewasquestion
Почему римляне были веротерпимы ко всем религиям, кроме христианства? Христиане же не отказывались от лояльности Риму, даже легионерами служили, как Св. Маврикий.
Проблем было несколько. Во-первых, все религии, уживавшиеся на территории Римской империи, были терпимы друг к другу; это вообще характерно для язычества, где народ попроще не очень задумывается о мультикультурализме, а интеллектуалы исходят из того, что разные народы просто чтут одних и тех же богов под разными именами. Поэтому римляне так легко принимали в свой пантеон любых богов — от греческих, которые слились с латинскими божествами до степени неразличения, до египетских, малоазийских и всяких других: инклюзия.
Христианство же было религией эксклюзивной. Принимая Христа, человек отказывался от всех остальных богов. Это само по себе не было бы еще проблемой: римлянам было совершенно все равно, во что верят или не верят граждане. Но римская религия была частью государственной машины и частью традиции. Определенные вещи нельзя было совершить без определенных религиозных ритуалов. Ритуалы эти легко множились (в частности, поклонение гению, то есть божественной сущности, духу, императора), и римляне со свойственным им невротизмом считали, что если их не выполнять, случится большая беда. А христиане выполнять эти ритуалы отказывались. А это уже попахивало государственной изменой.
(Тут надо сделать оговорку, что евреи тоже старались в подобного рода вещах не участвовать: закон Моисеев строго-настрого запрещает поклонение любым посторонним богам, и у христианства это, конечно, наследственное. Но на это римляне старались закрывать глаза: еврейская религия была очень древней, что приводило их в трепет, и, кроме того, евреи не прозелитствовали — а христиане очень недолго оставались чисто этнической ближневосточной сектой, и когда от участия в государственных обрядах стали отказываться благородные матроны или вот, как вы заметили, кадровые военные, это уже было совсем другое дело.)
Мученичество ранних христиан — это такая важная часть христианского нарратива в целом, что его эмоциональное воздействие затуманивает историческую реальность. В реальности, во-первых, антихристианские репрессии были редкими, скорее точечными чем массовыми и, главное, лишенными всякого энтузиазма. (По-настоящему мощное антихристианское движение ненадлого возникло при упомянутом вчера Диоклетиане, но и оно было составной частью мер по спасению империи: состояние дел было не то что кризисным, а закризисным, поэтому щепки летели во все стороны, от гонений на христиан до попыток заморозить все цены специальным декретом.) Даже пристрастные христианские свидетельства не могут скрыть, что римские чиновники часто ведут себя как пушкинский Савельич, уговаривая христиан — “Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку”. Многие отказывались — упорно, многократно, вызывающе — и чиновники нехотя отправляли их на казнь. Некоторые целовали и получали соответствующий сертификат. Вопрос о том, как относиться к собратьям, которые спасли себе жизнь ценой совершения государственного обряда, горячо дебатировался в первые века христианства.
(В наше время пародическая версия этой проблемы возникает у христиан еврейского происхождения, репатриирующихся в Израиль. Еврей, перешедший в другую веру, не подпадает под действие закона об абсорбции; вход открыт только для иудеев или для тех, кто не исповедует никакой религии, для атеистов. Репатрианты-христиане вынуждены лукавить в ответах на соответствующую анкету. Не знаю, что думают по этому поводу иерархи разных христианских церквей — никакой широкой дискуссии на эту тему не видел.)
Почему римляне были веротерпимы ко всем религиям, кроме христианства? Христиане же не отказывались от лояльности Риму, даже легионерами служили, как Св. Маврикий.
Проблем было несколько. Во-первых, все религии, уживавшиеся на территории Римской империи, были терпимы друг к другу; это вообще характерно для язычества, где народ попроще не очень задумывается о мультикультурализме, а интеллектуалы исходят из того, что разные народы просто чтут одних и тех же богов под разными именами. Поэтому римляне так легко принимали в свой пантеон любых богов — от греческих, которые слились с латинскими божествами до степени неразличения, до египетских, малоазийских и всяких других: инклюзия.
Христианство же было религией эксклюзивной. Принимая Христа, человек отказывался от всех остальных богов. Это само по себе не было бы еще проблемой: римлянам было совершенно все равно, во что верят или не верят граждане. Но римская религия была частью государственной машины и частью традиции. Определенные вещи нельзя было совершить без определенных религиозных ритуалов. Ритуалы эти легко множились (в частности, поклонение гению, то есть божественной сущности, духу, императора), и римляне со свойственным им невротизмом считали, что если их не выполнять, случится большая беда. А христиане выполнять эти ритуалы отказывались. А это уже попахивало государственной изменой.
(Тут надо сделать оговорку, что евреи тоже старались в подобного рода вещах не участвовать: закон Моисеев строго-настрого запрещает поклонение любым посторонним богам, и у христианства это, конечно, наследственное. Но на это римляне старались закрывать глаза: еврейская религия была очень древней, что приводило их в трепет, и, кроме того, евреи не прозелитствовали — а христиане очень недолго оставались чисто этнической ближневосточной сектой, и когда от участия в государственных обрядах стали отказываться благородные матроны или вот, как вы заметили, кадровые военные, это уже было совсем другое дело.)
Мученичество ранних христиан — это такая важная часть христианского нарратива в целом, что его эмоциональное воздействие затуманивает историческую реальность. В реальности, во-первых, антихристианские репрессии были редкими, скорее точечными чем массовыми и, главное, лишенными всякого энтузиазма. (По-настоящему мощное антихристианское движение ненадлого возникло при упомянутом вчера Диоклетиане, но и оно было составной частью мер по спасению империи: состояние дел было не то что кризисным, а закризисным, поэтому щепки летели во все стороны, от гонений на христиан до попыток заморозить все цены специальным декретом.) Даже пристрастные христианские свидетельства не могут скрыть, что римские чиновники часто ведут себя как пушкинский Савельич, уговаривая христиан — “Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку”. Многие отказывались — упорно, многократно, вызывающе — и чиновники нехотя отправляли их на казнь. Некоторые целовали и получали соответствующий сертификат. Вопрос о том, как относиться к собратьям, которые спасли себе жизнь ценой совершения государственного обряда, горячо дебатировался в первые века христианства.
(В наше время пародическая версия этой проблемы возникает у христиан еврейского происхождения, репатриирующихся в Израиль. Еврей, перешедший в другую веру, не подпадает под действие закона об абсорбции; вход открыт только для иудеев или для тех, кто не исповедует никакой религии, для атеистов. Репатрианты-христиане вынуждены лукавить в ответах на соответствующую анкету. Не знаю, что думают по этому поводу иерархи разных христианских церквей — никакой широкой дискуссии на эту тему не видел.)
САЛАССЫ, САЛАССЫ!
Император Август не был особо воинственным человеком; то из его достижений, которое пропагандировалась как главная и славнейшая победа над внешним врагом (если вынести за скобки его победы над врагами внутренними, из которых решающей была, конечно, битва при Акции, тоже из пропагандистских целей подаваемая как победа над врагом внешним) была на самом деле победой дипломатической — речь о возврате штандартов (орлов), потерянных римской армией под руководством Красса в битве с парфянами за много лет до укрепления власти Августа. (Уф. Простите.)
Но среди его сподвижников было много удачливых и умелых полководцев; один из них, Авл Теренций Варрон Мурена, разбил кельтское племя салассов, которые занимали земли возле перевала, названного впоследствии в честь Св. Бернарда (крупные собачки с бочонками на шее, вот это вот все). На землях салассов были золотые копи, но их римляне прибрали к рукам еще во II веке до н. э. А ко временам Августа салассы оставались — и это был, конечно, еще какой аутлаер — практически единственным народом средиземноморского бассейна, тем более географически италийским, который еще не подчинился римской власти.
Ну, в общем, Мурена их разбил, мужчин в основном поубивали, женщин и детей продали в рабство, на месте, где они раньше жили, основали колонию — военное поселение — под названием Augusta Praetoria Salassorum. Среди самых ранних свидетельств о ней — надпись, найденная около западных ворот, где говорится, что “салассы, присоединившиеся к колонии с самого начала, посвятили [некоторый объект] Августу”. То есть все-таки не всех истребили, некоторых приручили.
Этот город стоит до сих пор и называется Аоста. В нем есть внушительная стена римского амфитеатра, крепостные стены и мощная триумфальная арка в честь Августа (фото автора). Как водится (в Риме такого было очень много), в XII веке в арке обустроила жилище местная знатная семья, в XIV веке внутри была возведена небольшая крепость для роты арбалетчиков. В XV веке на арку было помещено распятие — в честь спасения города от разлива местной реки. Сейчас оно в музее, а арку украшает копия. Но вообще нынешним видом памятника мы обязаны (как тоже часто бывало в Риме) реставрации начала XX века, которую организовал археолог Эрнесто Скиапарелли. Скиапарелли примерно как Соссюры — удивительное семейство, в котором природа не отдыхала ни на одном поколении, от знаменитого первооткрывателя марсианских “каналов” до одной из ведущих модных дизайнеров межвоенной эпохи. Эрнесто же славен (среди многого другого) тем, что вывел Египетский музей в Турине, начало которого было положено самим Шампольоном, на высший уровень мировой египтологии.
Император Август не был особо воинственным человеком; то из его достижений, которое пропагандировалась как главная и славнейшая победа над внешним врагом (если вынести за скобки его победы над врагами внутренними, из которых решающей была, конечно, битва при Акции, тоже из пропагандистских целей подаваемая как победа над врагом внешним) была на самом деле победой дипломатической — речь о возврате штандартов (орлов), потерянных римской армией под руководством Красса в битве с парфянами за много лет до укрепления власти Августа. (Уф. Простите.)
Но среди его сподвижников было много удачливых и умелых полководцев; один из них, Авл Теренций Варрон Мурена, разбил кельтское племя салассов, которые занимали земли возле перевала, названного впоследствии в честь Св. Бернарда (крупные собачки с бочонками на шее, вот это вот все). На землях салассов были золотые копи, но их римляне прибрали к рукам еще во II веке до н. э. А ко временам Августа салассы оставались — и это был, конечно, еще какой аутлаер — практически единственным народом средиземноморского бассейна, тем более географически италийским, который еще не подчинился римской власти.
Ну, в общем, Мурена их разбил, мужчин в основном поубивали, женщин и детей продали в рабство, на месте, где они раньше жили, основали колонию — военное поселение — под названием Augusta Praetoria Salassorum. Среди самых ранних свидетельств о ней — надпись, найденная около западных ворот, где говорится, что “салассы, присоединившиеся к колонии с самого начала, посвятили [некоторый объект] Августу”. То есть все-таки не всех истребили, некоторых приручили.
Этот город стоит до сих пор и называется Аоста. В нем есть внушительная стена римского амфитеатра, крепостные стены и мощная триумфальная арка в честь Августа (фото автора). Как водится (в Риме такого было очень много), в XII веке в арке обустроила жилище местная знатная семья, в XIV веке внутри была возведена небольшая крепость для роты арбалетчиков. В XV веке на арку было помещено распятие — в честь спасения города от разлива местной реки. Сейчас оно в музее, а арку украшает копия. Но вообще нынешним видом памятника мы обязаны (как тоже часто бывало в Риме) реставрации начала XX века, которую организовал археолог Эрнесто Скиапарелли. Скиапарелли примерно как Соссюры — удивительное семейство, в котором природа не отдыхала ни на одном поколении, от знаменитого первооткрывателя марсианских “каналов” до одной из ведущих модных дизайнеров межвоенной эпохи. Эрнесто же славен (среди многого другого) тем, что вывел Египетский музей в Турине, начало которого было положено самим Шампольоном, на высший уровень мировой египтологии.
К вопросу о римской веротерпимости: надгробие вполне достойной римской матроны из города Бари, II век н. э. Как видите, сбоку самый натуральный Анубис — а на лицевой стороне еще и систр (в русской википедии написано “древнеегипетская храмовая погремушка”), атрибут культа Исиды.
Это один из экспонатов с выставки Il Nilo a Pompeii (“Нил в Помпеях”), которая до 4 сентября открыта в Египетском музее Турина; люто, бешено рекомендую (как и музей в целом). Скорее всего, в ближайшие дни еще вас этим поспамлю.
Это один из экспонатов с выставки Il Nilo a Pompeii (“Нил в Помпеях”), которая до 4 сентября открыта в Египетском музее Турина; люто, бешено рекомендую (как и музей в целом). Скорее всего, в ближайшие дни еще вас этим поспамлю.
Добрый день. Прочитал вашу заметку про Колизей и вспомнил, как в мае спорили два экскурсовода по поводу представлений морских сражений на арене — один рассказывал, как нижний ярус заливался водой и миниатюрные корабли разыгрывали битву, другой распалялся, кричал, что это “complete bullshit, не слушайте его, фактика хромает и т.д.” Поэтому мой #herewasquestion — что вы думаете по поводу этих морских сражений в Колизее, правда или нет?
Это хороший и непростой вопрос, и я его вкратце коснулся в книге — но, наверное, недостаточно. Колизей открыли с большой помпой — вероятно, при Тите; об этих церемониях и играх с восторгом вспоминали потом на протяжении нескольких поколений. На одних только травлях убили больше пяти тысяч животных.
Что касается игровых морских сражений, которые назвались греческим словом “навмахия”, то некоторые авторы, например, Дион Кассий и Светоний, утверждают, что при “запуске” Колизея были продемонстрированы и они. Тит, утверждает Дион, внезапно наполнил арену водой, где плескались специально обученные лошади и быки, а после этого состоялась реконструкция знаменитой морской битвы, после которой Греция обрушилась в страшную Пелопоннесскую войну — битвы между керкирянами (жителями нынешнего острова Корфу) и коринфянами. Не углубляясь в детали, многие путеводители так и говорят, что Колизей можно было почти мгновенно превратить в бассейн.
Но тот амфитеатр, руины которого сохранились до наших дней, невозможно затопить. Под ареной расположен гипогей, сложная система переходов, клеток и лифтов глубиной около шести метров, благодаря которой можно было быстро выпускать на арену стаю львов и устраивать разные другие чудеса. Гипогей построили не позже чем при Домициане (то есть практически сразу, хотя и не к открытию), и с ним никакие затопления были бы невозможны. Даже и без гипогея акведук Аква Клаудия, работающий на полную мощность, смог бы заполнить арену не быстрее чем за час — что вряд ли подходит под определение “мгновенно”. Есть хорошо задокументированные свидетельства о том, что другие места, в частности, пруд, выкопанный при Августе на небольшом отдалении от города именно для этой цели, использовался для навмахий, а вот Колизей, возможно, нет, и Дион Кассий, который писал через сто лет после открытия амфитеатра, мог перепутать, где что происходило.
Это хороший и непростой вопрос, и я его вкратце коснулся в книге — но, наверное, недостаточно. Колизей открыли с большой помпой — вероятно, при Тите; об этих церемониях и играх с восторгом вспоминали потом на протяжении нескольких поколений. На одних только травлях убили больше пяти тысяч животных.
Что касается игровых морских сражений, которые назвались греческим словом “навмахия”, то некоторые авторы, например, Дион Кассий и Светоний, утверждают, что при “запуске” Колизея были продемонстрированы и они. Тит, утверждает Дион, внезапно наполнил арену водой, где плескались специально обученные лошади и быки, а после этого состоялась реконструкция знаменитой морской битвы, после которой Греция обрушилась в страшную Пелопоннесскую войну — битвы между керкирянами (жителями нынешнего острова Корфу) и коринфянами. Не углубляясь в детали, многие путеводители так и говорят, что Колизей можно было почти мгновенно превратить в бассейн.
Но тот амфитеатр, руины которого сохранились до наших дней, невозможно затопить. Под ареной расположен гипогей, сложная система переходов, клеток и лифтов глубиной около шести метров, благодаря которой можно было быстро выпускать на арену стаю львов и устраивать разные другие чудеса. Гипогей построили не позже чем при Домициане (то есть практически сразу, хотя и не к открытию), и с ним никакие затопления были бы невозможны. Даже и без гипогея акведук Аква Клаудия, работающий на полную мощность, смог бы заполнить арену не быстрее чем за час — что вряд ли подходит под определение “мгновенно”. Есть хорошо задокументированные свидетельства о том, что другие места, в частности, пруд, выкопанный при Августе на небольшом отдалении от города именно для этой цели, использовался для навмахий, а вот Колизей, возможно, нет, и Дион Кассий, который писал через сто лет после открытия амфитеатра, мог перепутать, где что происходило.
#herewasquestion Здравствуйте. У меня вопрос. Как сейчас выглядит то место, где убили Юлия Цезаря. Можно ли его найти в Риме?
Ответ на этот вопрос тоже можно найти в моей книге “Здесь был Рим”, но я с радостью отвечу на него здесь с некоторыми уточнениями.
В 44 году до н. э. постоянного места для заседаний Сената не было. Предыдущая Курия — так называлось здание Сената — сгорела во время уличных беспорядков. Юлий Цезарь уже дал указание построить новую (по римской традиции, точно такую же на том же месте), но работы еще не были закончены. В этом не было ничего страшного: Сенат мог собираться на любом освященном месте, в частности, в храме (по римским понятиям, “храмом” считалось не только здание, но и, скажем, площадка перед зданием, если она использовалась для религиозных целей). Заседание в мартовские иды было назначено в портике Театра Помпея — большой и роскошной пристройке к недавно построенному театру. Когда там не было заседаний, по портику любила прохаживаться золотая молодежь, и поэты утверждали, что в Риме не было лучше места для флирта.
Заговорщики оттеснили Цезаря в один из закутков портика и там, у подножия статуи Помпея, его недавнего союзника, а позже злейшего врага, нанесли ему больше двадцати ножевых ударов. Поняв, что сопротивление бесполезно, Цезарь натянул на голову край тоги, и хотя выражение “И ты, Брут” придумал, видимо, Шекспир, Светоний пересказывает городскую легенду (которой сам не верит), что, увидев среди нападавших своего любимца Брута, Цезарь сказал по-гречески “Кай сю, пайде”, ‘и ты, дитя’.
Место, где пал Цезарь, можно увидеть сейчас. Для этого нужно пойти на Ларго ди Торре Арджентина, где посреди небольшой площади расположена археологическая зона с четырьмя очень старыми храмами, встать у ограждения этой зоны напротив круглого храма и посмотреть вниз. Именно это и будет место убийства Юлия Цезаря. При Августе его замуровали как “проклятое” (locus sceleratus) и устроили рядом общественный туалет, остатки которого видны внутри археологической зоны, если посмотреть направо.
Ответ на этот вопрос тоже можно найти в моей книге “Здесь был Рим”, но я с радостью отвечу на него здесь с некоторыми уточнениями.
В 44 году до н. э. постоянного места для заседаний Сената не было. Предыдущая Курия — так называлось здание Сената — сгорела во время уличных беспорядков. Юлий Цезарь уже дал указание построить новую (по римской традиции, точно такую же на том же месте), но работы еще не были закончены. В этом не было ничего страшного: Сенат мог собираться на любом освященном месте, в частности, в храме (по римским понятиям, “храмом” считалось не только здание, но и, скажем, площадка перед зданием, если она использовалась для религиозных целей). Заседание в мартовские иды было назначено в портике Театра Помпея — большой и роскошной пристройке к недавно построенному театру. Когда там не было заседаний, по портику любила прохаживаться золотая молодежь, и поэты утверждали, что в Риме не было лучше места для флирта.
Заговорщики оттеснили Цезаря в один из закутков портика и там, у подножия статуи Помпея, его недавнего союзника, а позже злейшего врага, нанесли ему больше двадцати ножевых ударов. Поняв, что сопротивление бесполезно, Цезарь натянул на голову край тоги, и хотя выражение “И ты, Брут” придумал, видимо, Шекспир, Светоний пересказывает городскую легенду (которой сам не верит), что, увидев среди нападавших своего любимца Брута, Цезарь сказал по-гречески “Кай сю, пайде”, ‘и ты, дитя’.
Место, где пал Цезарь, можно увидеть сейчас. Для этого нужно пойти на Ларго ди Торре Арджентина, где посреди небольшой площади расположена археологическая зона с четырьмя очень старыми храмами, встать у ограждения этой зоны напротив круглого храма и посмотреть вниз. Именно это и будет место убийства Юлия Цезаря. При Августе его замуровали как “проклятое” (locus sceleratus) и устроили рядом общественный туалет, остатки которого видны внутри археологической зоны, если посмотреть направо.
Еще к вопросу об историческом Христе. Никейский Символ веры (325 год), точнее, его версия 381 года (Никео-Цареградский Символ веры) указывает, что христианин должен, в числе прочего, верить в Христа, “распятаго же за ны при Понтийстем Пилате”. Это не случайные слова: они жестко привязывают евангельский рассказ к большому римскому миру, который существовал отдельно от ближневосточных сект и никак специально ими не интересовался. Понтий Пилат — представитель этого мира в Символе веры, якорь, обеспечивающий хронологическую привязку.
Некоторая проблема тут в том, что Понтий Пилат известен почти исключительно из христианских и околохристианских источников. Есть очень пристрастные и вряд ли достоверные упоминания у Иосифа Флавия и Филона Александрийского и, что особенно интересно, у Тацита. Тацит заговаривает о христианах в связи с великим пожаром Рима при Нероне, который Нерон решил свалить на христиан; и Тацит использует этот повод, чтобы дать сверхкраткую историю этой неприятной ближневосточной секты: ее предводитель, говорит он, был казнен при Тиберии прокуратором Иудеи Понтием Пилатом, но распространение заразы прекратилось лишь на время: вскоре она подняла голову снова, и не только на Востоке, но и в Риме, куда стекается все отвратительное со всего мира. (Как видим, этот пассаж легко проходит тест на “критерий неудобства”: даже очень осторожный христианский апологет, если бы он захотел сделать вставку в труд Тацита, выбрал бы какие-то слова понейтральнее, так что текст, скорее всего, подлинный, вопреки мнению Берлиоза.)
Тут интереснее всего именно упоминание о Пилате — единственное в неближневосточных источниках.
Впрочем, нет, уже не единственное. В 1961 году в приморском израильском городе Кесарии был найден кусок камня с обрывком латинской надписи, которая, судя по всему, отмечала возведение храма в честь императора Тиберия силами префекта (не прокуратора, как считали Тацит и Булгаков — особой разницы, правда, между этими должностями не было) Понтия Пилата. Это, конечно, очень убедительный аргумент в пользу историчности Пилата (и, по аналогии, Христа). Подлинник камня сейчас хранится в Музее Израиля в Иерусалиме, а в Кесарии можно увидеть копию.
Но в целом биография исторического Пилата состоит из легенд и сказаний. Так, церковный историк IV века Евсевий Кесарийский рассказывает, что Пилат попал в немилость при Калигуле, был сослан в Галлию и покончил с собой в городе Виенне (нынешний Вьен в департаменте Изер). Там долго показывали “Иглу Пилата” — пирамиду, якобы служившую надгробием самому известному римскому чиновнику всех времен и народов. На самом деле вьенская пирамида была, скорее всего, поворотным столбом в цирке, важным элементом колесничных скачек. Сейчас она украшает собой небольшую транспортную развязку в черте города.
Некоторая проблема тут в том, что Понтий Пилат известен почти исключительно из христианских и околохристианских источников. Есть очень пристрастные и вряд ли достоверные упоминания у Иосифа Флавия и Филона Александрийского и, что особенно интересно, у Тацита. Тацит заговаривает о христианах в связи с великим пожаром Рима при Нероне, который Нерон решил свалить на христиан; и Тацит использует этот повод, чтобы дать сверхкраткую историю этой неприятной ближневосточной секты: ее предводитель, говорит он, был казнен при Тиберии прокуратором Иудеи Понтием Пилатом, но распространение заразы прекратилось лишь на время: вскоре она подняла голову снова, и не только на Востоке, но и в Риме, куда стекается все отвратительное со всего мира. (Как видим, этот пассаж легко проходит тест на “критерий неудобства”: даже очень осторожный христианский апологет, если бы он захотел сделать вставку в труд Тацита, выбрал бы какие-то слова понейтральнее, так что текст, скорее всего, подлинный, вопреки мнению Берлиоза.)
Тут интереснее всего именно упоминание о Пилате — единственное в неближневосточных источниках.
Впрочем, нет, уже не единственное. В 1961 году в приморском израильском городе Кесарии был найден кусок камня с обрывком латинской надписи, которая, судя по всему, отмечала возведение храма в честь императора Тиберия силами префекта (не прокуратора, как считали Тацит и Булгаков — особой разницы, правда, между этими должностями не было) Понтия Пилата. Это, конечно, очень убедительный аргумент в пользу историчности Пилата (и, по аналогии, Христа). Подлинник камня сейчас хранится в Музее Израиля в Иерусалиме, а в Кесарии можно увидеть копию.
Но в целом биография исторического Пилата состоит из легенд и сказаний. Так, церковный историк IV века Евсевий Кесарийский рассказывает, что Пилат попал в немилость при Калигуле, был сослан в Галлию и покончил с собой в городе Виенне (нынешний Вьен в департаменте Изер). Там долго показывали “Иглу Пилата” — пирамиду, якобы служившую надгробием самому известному римскому чиновнику всех времен и народов. На самом деле вьенская пирамида была, скорее всего, поворотным столбом в цирке, важным элементом колесничных скачек. Сейчас она украшает собой небольшую транспортную развязку в черте города.
Образ Клеопатры, совершающей героическое самоубийство вместе с двумя служанками при помощи двух змей, прочно вошел в мировую культуру. Но прочностью этой мы, кажется, опять обязаны Шекспиру, который увековечил эту версию в “Антонии и Клеопатре” (а дальше понеслось). Античные источники гораздо осторожнее описывают это событие. Вокруг него вообще было наворочено много сложностей, политических, финансовых и личных. После разгрома Антония (и странного, почти предательского поведения флота Клеопатры) при Акции на политическом будущем обоих супругов можно было смело ставить крест. Но при этом Клеопатра продолжала владеть несметными сокровищами, которые были позарез нужны победителю-Октавиану (будущему Августу): без них ему просто нечем было бы расплатиться с собственными войсками. А Клеопатра грозилась картинно сжечь их в собственной усыпальнице, превратив самоубийство в акт финансовой мести. Кроме того, Октавиан, с одной стороны, очень хотел провести Клеопатру в своей триумфальной процессии (а для этого она ему нужна была живой), с другой — опасался: появление ее младшей сестры Арсинои во время триумфа Цезаря вызвало неожиданный всплеск сочувствия к египтянке и недовольства жестокостью триумфатора. К этому примешивались еще более сложные политические соображения: Юлий Цезарь, по завещанию приемный отец Октавиана и, в сущности, единственный источник его неслыханной власти, к Клеопатре, как известно, относился хорошо; у них был общий сын, а в важнейшем для Цезаря и всего его семейства храме Венеры-Родительницы стояла золотая статуя египетской царицы.
Так что когда Клеопатра все-таки покончила с собой, Октавиан был не слишком рад (хотя она не уничтожила, как грозилась, свои сокровища: повод облегченно вздохнуть у него был). По свидетельству Светония, он даже посылал к ней представителей африканского племени псиллов, которые славились устойчивостью к змеиным укусам, чтобы те отсосали (предположительно) змеиный яд; но, очевидно, безуспешно.
Да, так что со змеями-то? Плутарх, оставивший подробный отчет, упоминает две точки, которые могли быть нанесены гребнем, смазанным ядом (слово, которое он использует — кнестис — довольно редкое, что может означать, что он пользовался чьим-то отчетом с места происшествия). То же самое говорит Дион Кассий (но это еще более поздний источник). Змей они тоже упоминают, но неуверенно; с одной стороны, конечно, это красиво (особенно если бы это была кобра, символ фараонов); с другой, ненадежно: даже укус египетской кобры не всегда вызывает верную смерть, а уж остальные кандидаты (латинские авторы используют слово aspis, что, к сожалению, может означать любую североафриканскую змею) — например, рогатая гадюка Cerastes cerastes — неприятны, но редко смертельно опасны для человека.
Но в античности, как и сейчас, красота и завершенность медийной картинки была важнее достоверности, поэтому версия с укусом змеи, спрятанной в корзине с фруктами/фигами закрепилась. В качестве иллюстрации привожу картину малоизвестного итальянского художника Акилле Гисленти “Смерть Клеопатры” (1870-е годы), которая обычно живет в музее города Брешии, но сейчас демонстрируется на выставке “Нил в Помпеях” в Египетском музее Турина. Трогательная деталь — небритые подмышки Клеопатры, безусловно, дань времени создания произведения, а не исторической точности: мне не известны буквально никакие античные произведения визуального искусства, где женщины были бы изображены с body hair.
Так что когда Клеопатра все-таки покончила с собой, Октавиан был не слишком рад (хотя она не уничтожила, как грозилась, свои сокровища: повод облегченно вздохнуть у него был). По свидетельству Светония, он даже посылал к ней представителей африканского племени псиллов, которые славились устойчивостью к змеиным укусам, чтобы те отсосали (предположительно) змеиный яд; но, очевидно, безуспешно.
Да, так что со змеями-то? Плутарх, оставивший подробный отчет, упоминает две точки, которые могли быть нанесены гребнем, смазанным ядом (слово, которое он использует — кнестис — довольно редкое, что может означать, что он пользовался чьим-то отчетом с места происшествия). То же самое говорит Дион Кассий (но это еще более поздний источник). Змей они тоже упоминают, но неуверенно; с одной стороны, конечно, это красиво (особенно если бы это была кобра, символ фараонов); с другой, ненадежно: даже укус египетской кобры не всегда вызывает верную смерть, а уж остальные кандидаты (латинские авторы используют слово aspis, что, к сожалению, может означать любую североафриканскую змею) — например, рогатая гадюка Cerastes cerastes — неприятны, но редко смертельно опасны для человека.
Но в античности, как и сейчас, красота и завершенность медийной картинки была важнее достоверности, поэтому версия с укусом змеи, спрятанной в корзине с фруктами/фигами закрепилась. В качестве иллюстрации привожу картину малоизвестного итальянского художника Акилле Гисленти “Смерть Клеопатры” (1870-е годы), которая обычно живет в музее города Брешии, но сейчас демонстрируется на выставке “Нил в Помпеях” в Египетском музее Турина. Трогательная деталь — небритые подмышки Клеопатры, безусловно, дань времени создания произведения, а не исторической точности: мне не известны буквально никакие античные произведения визуального искусства, где женщины были бы изображены с body hair.
Немного вбок от нашей основной темы, но не совсем от нее отрываясь (чуть позже поясню, почему). В прессе и соцсетях бурно обсуждают только что вышедший по-русски роман американца Томаса Пинчона “Bleeding Edge”. Чего не отнять у переводчика Макса Немцова — так это способности возбуждать дискуссию о переводе. Прошлый всплеск переводобесия был вызван им же — тогда публику возбудил новый перевод всего корпуса Сэлинджера, включая роман “The Catcher in the Rye” (в версии Немцова “Ловец на хлебном поле”). И да, почти любой абзац из этих переводов — Сэлинджера ли, Пинчона ли — дает много оснований для споров.
Перевод я обсуждать не буду, тем более что Пинчон — автор мне совершенно не интересный, и я ничего осмысленного про его идеологию и стилистику сказать не могу. Но в ходе обсуждения поломалось много копий и, в частности, литературный критик Галина Юзефович задала вопрос (призывая, inter alia, и меня в свидетели) — а какова, собственно, целевая аудитория переводного произведения? Кому оно адресовано? Кому принадлежит лояльность перводчика?
Мой ответ на этот вопрос прост. Все главное и важное, что нужно было сказать про художественный перевод по-русски, было сказано Михаилом Леоновичем Гаспаровым в двух статьях. Одна из них (написанная в соавторстве с Н. Автономовой) называется “Сонеты Шекспира — переводы Маршака”, и она объясняет, почему нам так приятно читать маршаковские сонеты, несмотря на то, что к стилю и идеологии Шекспира они имеют довольно отдаленное отношение. (Статья, безусловно, сверхкомплиментарна по отношению к Маршаку, он — по праву — описывается как непревзойденный гений тонкой настройки; но советским критикам так не показалось, и оргвыводы по отношению к обоим соавторам были сделаны самые неутешительные.)
Вторая статья называется “Брюсов и буквализм”. На примере эволюции переводческого стиля Брюсова применительно к одному из главных его переводческих трудов, “Энеиде” Вергилия (вот она, связь с нашей темой), Гаспаров показывает, что “буквализм — не бранное слово, а научное понятие”. Из этого примера вырастает целая концепция развития русской культуры/литературы в целом, где перевод — лишь самое очевидное и яркое проявление общих тенденций. Тенденций, если упростить, всего две: развитие вширь и развитие вглубь. Вширь — это когда культура охватывает новые слои населения; это время упрощения, одомашнивания, стилизации, подстраивания под уже сформировавшиеся вкусы публики, как правило, не очень образованной. Вглубь — это когда культура слегка закукливается в себе, становится менее массовой и более элитарной; это время усложнения, остранения, разработки доселе невиданных на местной почве стилей, принуждения (не слишком широкой) публики к новым словам, оборотам, образу мыслей. Периоды эти, по Гаспарову, чередуются, как полосы на зебре; в частности, после элитарности Серебряного века и авангарда 1920-х наступил долгий период советского развития “вширь”, и на этом материал статьи заканчивался. Прошедшее с начала 1970-х (когда была написана статья) время подтвердило правоту Гаспарова: постсоветская эпоха — это эпоха некоторой глобальной массовой культуры, но реальная работа совершается, конечно, в очень узком слое элитарной культуры. Переводы Немцова — как к ним ни относись — суть проявления этой же тенденции.
(Я очень рекомендую всем интересующимся гуманитарными вопросами любой степени сложности прочесть обе статьи, они доступны в сети. Ничего более внятного о предмете вы не найдете; плюс это еще и большое эстетическое удовольствие.)
Перевод я обсуждать не буду, тем более что Пинчон — автор мне совершенно не интересный, и я ничего осмысленного про его идеологию и стилистику сказать не могу. Но в ходе обсуждения поломалось много копий и, в частности, литературный критик Галина Юзефович задала вопрос (призывая, inter alia, и меня в свидетели) — а какова, собственно, целевая аудитория переводного произведения? Кому оно адресовано? Кому принадлежит лояльность перводчика?
Мой ответ на этот вопрос прост. Все главное и важное, что нужно было сказать про художественный перевод по-русски, было сказано Михаилом Леоновичем Гаспаровым в двух статьях. Одна из них (написанная в соавторстве с Н. Автономовой) называется “Сонеты Шекспира — переводы Маршака”, и она объясняет, почему нам так приятно читать маршаковские сонеты, несмотря на то, что к стилю и идеологии Шекспира они имеют довольно отдаленное отношение. (Статья, безусловно, сверхкомплиментарна по отношению к Маршаку, он — по праву — описывается как непревзойденный гений тонкой настройки; но советским критикам так не показалось, и оргвыводы по отношению к обоим соавторам были сделаны самые неутешительные.)
Вторая статья называется “Брюсов и буквализм”. На примере эволюции переводческого стиля Брюсова применительно к одному из главных его переводческих трудов, “Энеиде” Вергилия (вот она, связь с нашей темой), Гаспаров показывает, что “буквализм — не бранное слово, а научное понятие”. Из этого примера вырастает целая концепция развития русской культуры/литературы в целом, где перевод — лишь самое очевидное и яркое проявление общих тенденций. Тенденций, если упростить, всего две: развитие вширь и развитие вглубь. Вширь — это когда культура охватывает новые слои населения; это время упрощения, одомашнивания, стилизации, подстраивания под уже сформировавшиеся вкусы публики, как правило, не очень образованной. Вглубь — это когда культура слегка закукливается в себе, становится менее массовой и более элитарной; это время усложнения, остранения, разработки доселе невиданных на местной почве стилей, принуждения (не слишком широкой) публики к новым словам, оборотам, образу мыслей. Периоды эти, по Гаспарову, чередуются, как полосы на зебре; в частности, после элитарности Серебряного века и авангарда 1920-х наступил долгий период советского развития “вширь”, и на этом материал статьи заканчивался. Прошедшее с начала 1970-х (когда была написана статья) время подтвердило правоту Гаспарова: постсоветская эпоха — это эпоха некоторой глобальной массовой культуры, но реальная работа совершается, конечно, в очень узком слое элитарной культуры. Переводы Немцова — как к ним ни относись — суть проявления этой же тенденции.
(Я очень рекомендую всем интересующимся гуманитарными вопросами любой степени сложности прочесть обе статьи, они доступны в сети. Ничего более внятного о предмете вы не найдете; плюс это еще и большое эстетическое удовольствие.)
В свете сказанного вопрос об allegiance (ШП) переводчика мне представляется безосновательным. Никакой единой лояльности, общей для всех переводчиков, быть не может. Более того, никакого идеального, единственного и правильного перевода быть не может, эта идея — вредная ересь, навязанная нам советской школой. Как минимум со времен программной речи Фридриха Шлейермахера (1813), а на самом деле — и со времен Цицерона и Блаженного Иеронима известно, что перевод, будучи занятием объяснительным, может выполнять разные задачи и обращаться к разным аудиториям. Хорошо, когда в культуре есть яркие примеры удачных переводов, авторы которых сознательно придерживались радикально несхожих, даже противоположных стратегий. В русской культуре, слава богу, таких примеров множество: скажем, переводы “Гамлета” Лозинского и Пастернака или переводы “Алисы в стране чудес” Демуровой и Заходера. Все это прекрасные тексты, созданные очень талантливыми людьми. Это переводы, а не фантазии на тему (как тоже иногда бывает). При этом понятно, что перевод Заходера показывает нам только часть авторского замысла, раз с другой стороны к нему можно подойти с таким несхожим инструментарием Демуровой. Это ситуация здоровая, правильная и для культуры благотворная.
Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.
Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.
Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.
Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.
Товарищи, мне неясна разница в просмотрах предпоследней и последней записи -- это одна запись, искусственно разделенная программой надвое. Если вас интересует переводческая проблематика, прочтите, пожалуйста, обе.