В свете сказанного вопрос об allegiance (ШП) переводчика мне представляется безосновательным. Никакой единой лояльности, общей для всех переводчиков, быть не может. Более того, никакого идеального, единственного и правильного перевода быть не может, эта идея — вредная ересь, навязанная нам советской школой. Как минимум со времен программной речи Фридриха Шлейермахера (1813), а на самом деле — и со времен Цицерона и Блаженного Иеронима известно, что перевод, будучи занятием объяснительным, может выполнять разные задачи и обращаться к разным аудиториям. Хорошо, когда в культуре есть яркие примеры удачных переводов, авторы которых сознательно придерживались радикально несхожих, даже противоположных стратегий. В русской культуре, слава богу, таких примеров множество: скажем, переводы “Гамлета” Лозинского и Пастернака или переводы “Алисы в стране чудес” Демуровой и Заходера. Все это прекрасные тексты, созданные очень талантливыми людьми. Это переводы, а не фантазии на тему (как тоже иногда бывает). При этом понятно, что перевод Заходера показывает нам только часть авторского замысла, раз с другой стороны к нему можно подойти с таким несхожим инструментарием Демуровой. Это ситуация здоровая, правильная и для культуры благотворная.
Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.
Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.
Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.
Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.
Товарищи, мне неясна разница в просмотрах предпоследней и последней записи -- это одна запись, искусственно разделенная программой надвое. Если вас интересует переводческая проблематика, прочтите, пожалуйста, обе.
2016-07-19 12.10.06.jpg
165 KB
Лошадиная нога из Лиона. Найдена в XVIII веке. Сейчас находится в Музее галло-римской цивилизации.
Доброй ночи.
Вопрос простой, его вполне можно назвать детским: какого размера были античные лошади и почему? Я читал, что верховые были меньше нынешних и это связано с тем, что стремена европейцам ещё не были известны, а вот про колесничных и прочих не особо пишут.
Если хотите, другие внешние характеристики лошадей (лохматость, телосложение, цвет) тоже можете прокомментировать.
Простите, что время немного не детское. =)
#herewasquestion
(Отвечаю с помощью юзера Prufrock451/reddit/AskHistorians.)
В Римской империи было несколько типов рабочих лошадей, и сами римляне восхищались большими животными; в частности, они активно экспортировали лошадей из Галлии. Размер, впрочем, не был единственной важной характеристикой, но следует помнить, что при определенной величине сесть на лошадь без стремян (а стремян у римлян не было) достаточно трудно.
Греки любили фессалийских лошадей (Буцефал, знаменитый скакун Александра Македонского, был из Фессалии), но и эти лошади ценились главным образом за выносливость и красоту, а не за размер.
Список общих предпочтений древнеримских солдат и фермеров не очень отличался от нашего, с той оговоркой, что плечи и суставы лошади были расположены ближе друг к другу, а цвет был по возможности одинаков (то есть всяких игреневых и в яблоках лошадей римляне любили меньше, чем мы сейчас).
Где воспитывают лучших боевых лошадей — про это тоже было известно: в Испании, на юге Италии, севере Греции, в степях на Востоке. Вегеций Ренат (конец IV — начало V века), Ливий, Страбон согласны в том, что лошади для кавалерийских нужд должны быть быстрыми, спокойными, неприхотливыми и послушными, а их размер и мощь — вторичные характеристики.
Общеримская кавалерийская тактика, если обобщать в больших масштабах, строилась на маневрировании и езде верхом; кавалерия нападала на разведчиков и фуражиров и пыталась заманить армию в бой с пехотой, а также обращала в беспорядочное бегство уже потерявшую организацию и отступающую армию. В такой картине мира, опять-таки, размер лошадей имел второстепенное значение.
В средние века лошади немного увеличились в размерах, но главным образом развили мощную мускулатуру, особенно в задней части туловища (в том числе для доспехов). Поэтому, кстати, они были так дороги: развитие мышц требовало больших усилий от конюхов.
Средний размер римской кавалерийской лошади — 14 рук (это особая мера, равная 4 дюймам, применяющаяся в англо-американском мире для определения роста лошади), но при этом размер скелетов боевой лошади варьирует от 12 до 15 с небольшим рук (т. е. от 122 см до 155 см). В наши дни все, что ниже 14,2 “рук” (147,5 см) — это пони, и, стало быть, с нашей точки зрения, римская кавалерия в основном пользовалась пони.
Что касается колесничных лошадей, то колесницы в римское время никогда не использовались как военные ресурсы, только для спорта, поэтому размер колесничных лошадей, скорее всего, был напрямую связан с размером лошадей военных.
На картинке из Акрополя, несмотря на ее несколько фантастический вид, общий размер лошади показан довольно точно: он небольшой, и по нашим меркам соответствует размеру пони.
Вопрос простой, его вполне можно назвать детским: какого размера были античные лошади и почему? Я читал, что верховые были меньше нынешних и это связано с тем, что стремена европейцам ещё не были известны, а вот про колесничных и прочих не особо пишут.
Если хотите, другие внешние характеристики лошадей (лохматость, телосложение, цвет) тоже можете прокомментировать.
Простите, что время немного не детское. =)
#herewasquestion
(Отвечаю с помощью юзера Prufrock451/reddit/AskHistorians.)
В Римской империи было несколько типов рабочих лошадей, и сами римляне восхищались большими животными; в частности, они активно экспортировали лошадей из Галлии. Размер, впрочем, не был единственной важной характеристикой, но следует помнить, что при определенной величине сесть на лошадь без стремян (а стремян у римлян не было) достаточно трудно.
Греки любили фессалийских лошадей (Буцефал, знаменитый скакун Александра Македонского, был из Фессалии), но и эти лошади ценились главным образом за выносливость и красоту, а не за размер.
Список общих предпочтений древнеримских солдат и фермеров не очень отличался от нашего, с той оговоркой, что плечи и суставы лошади были расположены ближе друг к другу, а цвет был по возможности одинаков (то есть всяких игреневых и в яблоках лошадей римляне любили меньше, чем мы сейчас).
Где воспитывают лучших боевых лошадей — про это тоже было известно: в Испании, на юге Италии, севере Греции, в степях на Востоке. Вегеций Ренат (конец IV — начало V века), Ливий, Страбон согласны в том, что лошади для кавалерийских нужд должны быть быстрыми, спокойными, неприхотливыми и послушными, а их размер и мощь — вторичные характеристики.
Общеримская кавалерийская тактика, если обобщать в больших масштабах, строилась на маневрировании и езде верхом; кавалерия нападала на разведчиков и фуражиров и пыталась заманить армию в бой с пехотой, а также обращала в беспорядочное бегство уже потерявшую организацию и отступающую армию. В такой картине мира, опять-таки, размер лошадей имел второстепенное значение.
В средние века лошади немного увеличились в размерах, но главным образом развили мощную мускулатуру, особенно в задней части туловища (в том числе для доспехов). Поэтому, кстати, они были так дороги: развитие мышц требовало больших усилий от конюхов.
Средний размер римской кавалерийской лошади — 14 рук (это особая мера, равная 4 дюймам, применяющаяся в англо-американском мире для определения роста лошади), но при этом размер скелетов боевой лошади варьирует от 12 до 15 с небольшим рук (т. е. от 122 см до 155 см). В наши дни все, что ниже 14,2 “рук” (147,5 см) — это пони, и, стало быть, с нашей точки зрения, римская кавалерия в основном пользовалась пони.
Что касается колесничных лошадей, то колесницы в римское время никогда не использовались как военные ресурсы, только для спорта, поэтому размер колесничных лошадей, скорее всего, был напрямую связан с размером лошадей военных.
На картинке из Акрополя, несмотря на ее несколько фантастический вид, общий размер лошади показан довольно точно: он небольшой, и по нашим меркам соответствует размеру пони.
Детский вопрос — когда начали строить Париж? (Из числа вопросов, заданных ученым Политехнического музея и издательста “Розовый жираф”: скоро выйдет соответствующая книжка.)
Париж существовал давно, примерно с середины третьего века до н. э. Он был основан как крошечное, но удобное поселение по течению реки Сены, в средней ее части на южном берегу. Греческие авторы называли город Лукотика и Левкотека (должно быть, они не очень хорошо знали, как он на самом деле называется), римские — Лутеция Паризов. Паризы были галльским племенем Средней Секваны (реки Сены). В 53 году до н. э. генерал Юлий Цезарь собрал в Лутеции общегалльское собрание, но в следующем году город поддержал антиримское восстание, и Цезарь послал четыре легиона на борьбу с городом. Что произошло в итоге, неизвестно: скорее всего, город по большей части сгорел, а год спустя сдался. Римляне построили на этом месте свою колонию, которая превратилась в важный центр римской Галлии.
Римский город был организован по традиционному принципу рашперной сетки как поселение с жестко ориентированными улицами, идущими с юга на север и с запада на восток. То, что сейчас в Париже называется Латинским Кварталом, это более или менее и есть римский город; у бульвара Сен-Мишель и улицы Сен-Жак, идущих по оси север-юг, есть древние предшественники. Есть они и у улиц дез Эколь и Кюжа / Клови, идущих на восток и на запад.
В 1710 году на острове посреди Сены, где сейчас собор Нотр-Дам и официальный центр Парижа, была найдена “Колонна Лодочников” с изображением многих богов, как римских, так и галльских. Ее воздвигли местные лодочники во время правления императора Тиберия.
Лютеция была немаленьким городом, которому нужны были по меньшей мере три банных комплекса — один в садах нынешнего Коллеж де Франс, другой на улице Гей-Люссака, третий — на месте нынешнего Музея Клюни. Именно в этом городе героически принял смерть Святой Дионисий Парижский (примерно в 250 году), один из важнейших христианских мучеников и святых. Самое известное античное событие Лютеции, судя по всему, случилось в 360 году, когда там провозгласили императором консула и активного полководца Юлиана (известного в позднейшей истории как Юлиан Отступник за скептическое отношение к христианству).
В поздней античности Лютеция связана с деятельностью Святой Женевьевы (ок. 420 — 502 гг.), которая спасла город от разгрома Аттилы (вместо этого он повернул на юг и разгромил Орлеан) и упросила осаждающих город франкских вождей Хильдерика и Хлодвига проявить милосердие и раздать народу съестные припасы. Во время французской революции мощи святой были сожжены в ходе “борьбы с предрассудками”.
К концу существования Западной Римской империи город был известен уже просто как Parisius, отчего и произошли все его названия на современных языках.
Париж существовал давно, примерно с середины третьего века до н. э. Он был основан как крошечное, но удобное поселение по течению реки Сены, в средней ее части на южном берегу. Греческие авторы называли город Лукотика и Левкотека (должно быть, они не очень хорошо знали, как он на самом деле называется), римские — Лутеция Паризов. Паризы были галльским племенем Средней Секваны (реки Сены). В 53 году до н. э. генерал Юлий Цезарь собрал в Лутеции общегалльское собрание, но в следующем году город поддержал антиримское восстание, и Цезарь послал четыре легиона на борьбу с городом. Что произошло в итоге, неизвестно: скорее всего, город по большей части сгорел, а год спустя сдался. Римляне построили на этом месте свою колонию, которая превратилась в важный центр римской Галлии.
Римский город был организован по традиционному принципу рашперной сетки как поселение с жестко ориентированными улицами, идущими с юга на север и с запада на восток. То, что сейчас в Париже называется Латинским Кварталом, это более или менее и есть римский город; у бульвара Сен-Мишель и улицы Сен-Жак, идущих по оси север-юг, есть древние предшественники. Есть они и у улиц дез Эколь и Кюжа / Клови, идущих на восток и на запад.
В 1710 году на острове посреди Сены, где сейчас собор Нотр-Дам и официальный центр Парижа, была найдена “Колонна Лодочников” с изображением многих богов, как римских, так и галльских. Ее воздвигли местные лодочники во время правления императора Тиберия.
Лютеция была немаленьким городом, которому нужны были по меньшей мере три банных комплекса — один в садах нынешнего Коллеж де Франс, другой на улице Гей-Люссака, третий — на месте нынешнего Музея Клюни. Именно в этом городе героически принял смерть Святой Дионисий Парижский (примерно в 250 году), один из важнейших христианских мучеников и святых. Самое известное античное событие Лютеции, судя по всему, случилось в 360 году, когда там провозгласили императором консула и активного полководца Юлиана (известного в позднейшей истории как Юлиан Отступник за скептическое отношение к христианству).
В поздней античности Лютеция связана с деятельностью Святой Женевьевы (ок. 420 — 502 гг.), которая спасла город от разгрома Аттилы (вместо этого он повернул на юг и разгромил Орлеан) и упросила осаждающих город франкских вождей Хильдерика и Хлодвига проявить милосердие и раздать народу съестные припасы. Во время французской революции мощи святой были сожжены в ходе “борьбы с предрассудками”.
К концу существования Западной Римской империи город был известен уже просто как Parisius, отчего и произошли все его названия на современных языках.
Как греки пили молоко? (Вопрос для книги Политехнического музея “Ученые отвечают на детские вопросы”.)
Взрослые греки почти не пили молока. Питье молока считалось варварским обычаем, как и питье неразбавленного вина. Молоко использовалось для приготовления сыров (козье или овечье чаще, чем коровье), но это не было широко распространенной кулинарной практикой и применялось чаще в деревнях, чем в городских условиях.
В девятой песни гомеровской “Одиссеи” циклоп Полифем обсуждает с Одиссеем и прочими греками свою жизнь, и некоторые детали этой жизни поэт показывает. В частности, циклоп пьет неразбавленное и не обработанное иным способом козье и овечье молоко — но это черта, которая отличает его от людей, а не приближает к ним! К сожалению, многие детали подобного рода в “Илиаде” и “Одиссее” для нас стираются. (Перевод В. А. Жуковского.)
Кончив, чтоб вход заградить, несказанно великий с земли он
Камень, который и двадцать два воза четыреколесных
С места б не сдвинули, поднял: подобен скале необъятной
Был он; его подхвативши и вход им пещеры задвинув,
Сел он и маток доить принялся надлежащим порядком,
Коз и овец; подоив же, под каждую матку ее он
Клал сосуна. Половину отлив молока в плетеницы,
В них он оставил его, чтоб оно огустело для сыра;
Все ж молоко остальное разлил по сосудам, чтоб после
Пить по утрам иль за ужином, с пажити стадо пригнавши.
Питье неразбавленного вина или неразбавленного молока (козьего или овечьего чаще, чем коровьего) казалось грекам диковатым, и они с радостью демонстрировали, что варвары (а Циклоп, конечно, относился к варварам) это делают.
Греки пили воду (препочитая воду из источника воде из колодца). Поэт V века до н. э. Пиндар пишет: “Бессмертная влага, сладкая, как мед, / Из светлых ключей Тильфоссы…” (перевод М. Л. Гаспарова). За ужином пили разбавленное вино. Еще одним важным напитком был кикеон (от глагола “смешивать”), в котором, впрочем, было вино, а может быть, и другие психоделические вещества:
В нем Гекамеда, богиням подобная, им растворила
Смесь на вине прамнейском, натерла козьего сыра
Теркою медной и ячной присыпала белой мукою.
(“Илиада”, Перевод Н. И. Гнедича.)
Взрослые греки почти не пили молока. Питье молока считалось варварским обычаем, как и питье неразбавленного вина. Молоко использовалось для приготовления сыров (козье или овечье чаще, чем коровье), но это не было широко распространенной кулинарной практикой и применялось чаще в деревнях, чем в городских условиях.
В девятой песни гомеровской “Одиссеи” циклоп Полифем обсуждает с Одиссеем и прочими греками свою жизнь, и некоторые детали этой жизни поэт показывает. В частности, циклоп пьет неразбавленное и не обработанное иным способом козье и овечье молоко — но это черта, которая отличает его от людей, а не приближает к ним! К сожалению, многие детали подобного рода в “Илиаде” и “Одиссее” для нас стираются. (Перевод В. А. Жуковского.)
Кончив, чтоб вход заградить, несказанно великий с земли он
Камень, который и двадцать два воза четыреколесных
С места б не сдвинули, поднял: подобен скале необъятной
Был он; его подхвативши и вход им пещеры задвинув,
Сел он и маток доить принялся надлежащим порядком,
Коз и овец; подоив же, под каждую матку ее он
Клал сосуна. Половину отлив молока в плетеницы,
В них он оставил его, чтоб оно огустело для сыра;
Все ж молоко остальное разлил по сосудам, чтоб после
Пить по утрам иль за ужином, с пажити стадо пригнавши.
Питье неразбавленного вина или неразбавленного молока (козьего или овечьего чаще, чем коровьего) казалось грекам диковатым, и они с радостью демонстрировали, что варвары (а Циклоп, конечно, относился к варварам) это делают.
Греки пили воду (препочитая воду из источника воде из колодца). Поэт V века до н. э. Пиндар пишет: “Бессмертная влага, сладкая, как мед, / Из светлых ключей Тильфоссы…” (перевод М. Л. Гаспарова). За ужином пили разбавленное вино. Еще одним важным напитком был кикеон (от глагола “смешивать”), в котором, впрочем, было вино, а может быть, и другие психоделические вещества:
В нем Гекамеда, богиням подобная, им растворила
Смесь на вине прамнейском, натерла козьего сыра
Теркою медной и ячной присыпала белой мукою.
(“Илиада”, Перевод Н. И. Гнедича.)
#herewasquestion Добрый день. Насколько скептично относится большинство исследователей Древнего Рима к идее того, что античность и ренессанс якобы были одной эпохой, позже искусственно «раздвинутой» на целое тысячелетие? И есть ли у этой теории адекватные сторонники кроме Фоменко или Носовского? Спасибо.
Я бы не называл Фоменко и Носовского адекватными сторонниками — хотя Фоменко по крайней мере был когда-то хорошим, говорят, математиком. Нет, адекватных сторонников у этой теории нет, и она опровергается на дважды два, если не смотреть в одну точку, не отводя взгляда. Есть много непонятных вещей, много нерешенных загадок, много вопросов, на которые (пока что) нет ответа, но ни один из них не решается уничтожением нескольких столетий и решением считать все остальные события и личности двойниками и тройниками прежних.
В частности, лингвистические построения “новой хронологии” так смехотворны, что тут даже спорить не с чем. Проблема именно в этом: новые хронологи говорят об исторических событиях и фактах людям, которые не имеют никакого представления о том, как эти события и факты структурированы. Стоит углубиться хотя бы на уровень средней школы, как все рассыпается в прах. Об этом хорошо писал А. Зализняк, но, как все подобные критические статьи, они проходят мимо адреса (по причине, указанной выше).
Я бы не называл Фоменко и Носовского адекватными сторонниками — хотя Фоменко по крайней мере был когда-то хорошим, говорят, математиком. Нет, адекватных сторонников у этой теории нет, и она опровергается на дважды два, если не смотреть в одну точку, не отводя взгляда. Есть много непонятных вещей, много нерешенных загадок, много вопросов, на которые (пока что) нет ответа, но ни один из них не решается уничтожением нескольких столетий и решением считать все остальные события и личности двойниками и тройниками прежних.
В частности, лингвистические построения “новой хронологии” так смехотворны, что тут даже спорить не с чем. Проблема именно в этом: новые хронологи говорят об исторических событиях и фактах людям, которые не имеют никакого представления о том, как эти события и факты структурированы. Стоит углубиться хотя бы на уровень средней школы, как все рассыпается в прах. Об этом хорошо писал А. Зализняк, но, как все подобные критические статьи, они проходят мимо адреса (по причине, указанной выше).
Большая часть римских (и греческих) бронзовых статуй до нас не дошла: их радостно переплавляли на что-нибудь нужное. Дошли только те редчайшие, что считались изображением кого-нибудь христиански важного (так, например, статую Марка Аврелия из Рима считали статуей Константина), затерялись среди чего-нибудь строительного или разрушенного (как возничий из Дельф) или были найдены уже после периода всеобщей переплавки, как, например, два роскошных бронзовых истукана из Риаче (про них расскажу подробнее).
Есть старинная персидская сказка про трех принцев из города Серендипа, которые обладали сверхъестественной способностью находить то, чего не искали. Это свойство, которое с легкой руки британского писателя и политика Горацио Уолпола по сей день называется в английском языке словом serendipity, много раз играло важную роль в истории разного рода открытий. Случайно, в ходе совсем других исследований, по недосмотру или по ошибке, были открыты или изобретены целлофан, пенициллин, рентгеновское излучение, «Виагра», микроволновой эффект, струйный принтер. Не говоря уже об открытии Америки. История вряд ли бы сохранила имя французского военного инженера Пьера-Франсуа Бушара, если бы ему не посчастливилось натолкнуться на Розеттский камень и тем самым, в конечном счете, приоткрыть для нас язык, литературу и историю Древнего Египта.
В этом же ряду останется в истории и имя Стефано Мариоттини. Мариоттини, фармацевт из Рима, каждым летом приезжал в Калабрию — это область Италии, занимающая «носок» апеннинского сапога — в гости к родителям жены. Там он занимался подводной рыбалкой. 16 августа 1972 года, плавая под водой неподалеку от местечка Риаче, он увидел на дне торчащую из песка руку. Утопленник — решил Мариоттини; но при ближайшем рассмотрении оказалось, что рука металлическая, и глубже под песком скрывается целая статуя, а рядом, скрытая полностью — еще одна.
И на этом, собственно, история про римского аптекаря заканчивается, а начинается другая, удивительная история про статуи из Риаче.
Две статуи из Риаче — это древнегреческие бронзовые скульптуры, вероятно, оказавшиеся на дне моря в результате кораблекрушения (хотя никаких следов разбитого корабля поблизости обнаружено не было). Время их создания — V век до нашей эры, эпоха высшего расцвета классического греческого искусства. (Большинство исследователей считает, что они принадлежат разным авторам и даже немного разным эпохам — между ними по крайней мере несколько десятков лет.) Вероятно, их везли из Греции в Италию — например, в Рим — чтобы поставить на вилле какого-нибудь сановника или даже императора (например, Нерона, который поощрял грабительский импорт греческого искусства). Обе статуи изображают воинов, стоящих спокойно, но не расслабленно; один из них более сдержан, у другого испуганное выражение лица. Воины обнажены (как требовала художественная традиция — это так называемая «героическая нагота»); на одном из них шлем — и, видимо, оба держали в руках по щиту и копью, но вооружение их утеряно. Их рост — почти человеческий, но слегка преувеличенный (около двух метров), как раз настолько, чтобы создавать ощущение возможной, но редкостной мощи. Внутри они полые, и бронзовые части, из которых они состоят, отливали отдельно по уникальной технологии, а потом собирали, как детали конструктора (так, например, отдельно отлиты передние части их ступней, а на ступне, в свою очередь — средний палец). Их зрачки сделаны из золотой пасты, губы и соски — из меди, зубы и ресницы (ресницы!) — из серебра.
Ничего даже близко похожего на воинов из Риаче по масштабу и художественной ценности с древнегреческих времен не сохранилось; монументальных бронзовых статуй не осталось вовсе — бронзу охотно использовали на переплавку, да и мраморную греческую скульптуру мы знаем в основном по римским копиям, и это еще в лучшем случае. Когда в 1981 году скульптуры наконец отреставрировали — за две с половиной тысячи лет под водой они основательно обросли ракушками — то их триумфальное турне по музеям Рима и Флоренции стало событием общенационального значения, о котором сообщалась на обложках всех журналов.
В этом же ряду останется в истории и имя Стефано Мариоттини. Мариоттини, фармацевт из Рима, каждым летом приезжал в Калабрию — это область Италии, занимающая «носок» апеннинского сапога — в гости к родителям жены. Там он занимался подводной рыбалкой. 16 августа 1972 года, плавая под водой неподалеку от местечка Риаче, он увидел на дне торчащую из песка руку. Утопленник — решил Мариоттини; но при ближайшем рассмотрении оказалось, что рука металлическая, и глубже под песком скрывается целая статуя, а рядом, скрытая полностью — еще одна.
И на этом, собственно, история про римского аптекаря заканчивается, а начинается другая, удивительная история про статуи из Риаче.
Две статуи из Риаче — это древнегреческие бронзовые скульптуры, вероятно, оказавшиеся на дне моря в результате кораблекрушения (хотя никаких следов разбитого корабля поблизости обнаружено не было). Время их создания — V век до нашей эры, эпоха высшего расцвета классического греческого искусства. (Большинство исследователей считает, что они принадлежат разным авторам и даже немного разным эпохам — между ними по крайней мере несколько десятков лет.) Вероятно, их везли из Греции в Италию — например, в Рим — чтобы поставить на вилле какого-нибудь сановника или даже императора (например, Нерона, который поощрял грабительский импорт греческого искусства). Обе статуи изображают воинов, стоящих спокойно, но не расслабленно; один из них более сдержан, у другого испуганное выражение лица. Воины обнажены (как требовала художественная традиция — это так называемая «героическая нагота»); на одном из них шлем — и, видимо, оба держали в руках по щиту и копью, но вооружение их утеряно. Их рост — почти человеческий, но слегка преувеличенный (около двух метров), как раз настолько, чтобы создавать ощущение возможной, но редкостной мощи. Внутри они полые, и бронзовые части, из которых они состоят, отливали отдельно по уникальной технологии, а потом собирали, как детали конструктора (так, например, отдельно отлиты передние части их ступней, а на ступне, в свою очередь — средний палец). Их зрачки сделаны из золотой пасты, губы и соски — из меди, зубы и ресницы (ресницы!) — из серебра.
Ничего даже близко похожего на воинов из Риаче по масштабу и художественной ценности с древнегреческих времен не сохранилось; монументальных бронзовых статуй не осталось вовсе — бронзу охотно использовали на переплавку, да и мраморную греческую скульптуру мы знаем в основном по римским копиям, и это еще в лучшем случае. Когда в 1981 году скульптуры наконец отреставрировали — за две с половиной тысячи лет под водой они основательно обросли ракушками — то их триумфальное турне по музеям Рима и Флоренции стало событием общенационального значения, о котором сообщалась на обложках всех журналов.
Почему-то эта слава оказалась кратковременной. Статуи из Риаче стоят в отдельном зале цокольного этажа Национального археологического музея Великой Греции в городе Реджо Калабрия и, конечно, представляют собой главную достопримечательность не только музея, но и всего города, если не региона. Их изображения можно увидеть на плакатах, футболках, в витринах магазинов. Но за пределами Калабрии про них знают мало. Может быть, всему виной неудачный «пиар». По-английски они называются хотя бы «воины из Риаче» (Riace warriors), а их итальянское название еще скучнее — «бронзовые [фигуры] из Риаче» (bronzi di Riace). Самое же ужасное, что по отдельности их зовут «Экземпляр А» и «Экземпляр Б». С такими именами прославиться трудно.
В этом, конечно, есть научная честность — никто не знает, кого изображают эти фигуры, где они стояли, для чего предназначались, имели какое-нибудь отношение друг к другу или нет, кто их изваял. Но ведь знаменитая помпейская фреска, на которой изображена девушка со стилусом и табличками для письма, называется же «Сапфо», хотя, конечно, это никакая не Сапфо; и храм Геры в древнем Пестуме тоже по традиции называется храмом Нептуна, и под этим именем попадает на обложки путеводителей и логотипы отелей. В общем, с рекламой мужикам из Риаче не повезло. Назвали бы их хоть «Гектор и Ахилл», и то было бы гораздо лучше.
В предбаннике зала, где стоят «Экземпляр А» и «Экземпляр Б», подробно описана история находки и пересказаны горячие споры об атрибуции и происхождении статуй, которые по сей день ведут историки и археологи. Мариоттини даже не упомянут по имени, сказано «аквалангист-любитель». А он между тем активно участвует в работе Археологического совета Калабрии и каждый год навещает в музее своих бронзовых подопечных. «Я по-прежнему испытываю те же чувства — глубокого удовлетворения и восхищения», — сказал он в недавнем интервью.
(Текст этот десятилетней давности, он впервые был опубликован в прекрасном проекте “Перемены истории” в Еже-сборнике, за что большое спасибо вдохновителю этого проекта Александру Малюкову. Кажется, впрочем, что Мариоттини жив и здоров — во всяком случае, данные о его недавних интервью попадаются.)
В этом, конечно, есть научная честность — никто не знает, кого изображают эти фигуры, где они стояли, для чего предназначались, имели какое-нибудь отношение друг к другу или нет, кто их изваял. Но ведь знаменитая помпейская фреска, на которой изображена девушка со стилусом и табличками для письма, называется же «Сапфо», хотя, конечно, это никакая не Сапфо; и храм Геры в древнем Пестуме тоже по традиции называется храмом Нептуна, и под этим именем попадает на обложки путеводителей и логотипы отелей. В общем, с рекламой мужикам из Риаче не повезло. Назвали бы их хоть «Гектор и Ахилл», и то было бы гораздо лучше.
В предбаннике зала, где стоят «Экземпляр А» и «Экземпляр Б», подробно описана история находки и пересказаны горячие споры об атрибуции и происхождении статуй, которые по сей день ведут историки и археологи. Мариоттини даже не упомянут по имени, сказано «аквалангист-любитель». А он между тем активно участвует в работе Археологического совета Калабрии и каждый год навещает в музее своих бронзовых подопечных. «Я по-прежнему испытываю те же чувства — глубокого удовлетворения и восхищения», — сказал он в недавнем интервью.
(Текст этот десятилетней давности, он впервые был опубликован в прекрасном проекте “Перемены истории” в Еже-сборнике, за что большое спасибо вдохновителю этого проекта Александру Малюкову. Кажется, впрочем, что Мариоттини жив и здоров — во всяком случае, данные о его недавних интервью попадаются.)
Древние римляне ели сонь. Историк-античник Мэри Бирд из Великобритании возмущается: чем раньше, говорит она, про это рассказывают, тем меньше веры рассказчику. Она неправа: ели ведь, и про это есть совершенно недвусмысленные свидетельства. Главное из них, как водится, про запрет: в 115 году до н. э. Эмилиев закон (Lex Aemilia) запретил блюда из сонь, а также из креветок и импортных птиц (об этом свидетельствует старший Плиний в своем энциклопедическом труде — 8.82.223). Законы о правильном (с государственной точки зрения) питании принимались во множестве, и, конечно, быстро забывались; неслучайно этот закон относится к довольно раннему времени — про запрет все быстро забыли.
В знаменитой кулинарной книге Апиция (она не Апиция, и довольно поздняя, но бережно сохраняет рецепты раннего времени) сказано, что готовить надо так (рецепт 408):
Мышь: набить мышь резаной свининой, мышьим мясом со всех частей мыши, провернутым с перцем, лазером и гарумом. Зашить мышь и положить на сковороду вместе с куском черепицы или запечь в переносной печи.
Так что если захочется — вы знаете, что нужно сделать. В Словении, говорят, мышей едят до сих пор (мне, правда, ни разу не попадались — вот листья одуванчика действительно едят, и это очень вкусно!).
В качестве иллюстраций — римский глиарий (от Glis, соня) — в таких вроде бы содержали кулинарных мышей, откармливая их до нужного состояния. Ну и что получается, конечно.
В знаменитой кулинарной книге Апиция (она не Апиция, и довольно поздняя, но бережно сохраняет рецепты раннего времени) сказано, что готовить надо так (рецепт 408):
Мышь: набить мышь резаной свининой, мышьим мясом со всех частей мыши, провернутым с перцем, лазером и гарумом. Зашить мышь и положить на сковороду вместе с куском черепицы или запечь в переносной печи.
Так что если захочется — вы знаете, что нужно сделать. В Словении, говорят, мышей едят до сих пор (мне, правда, ни разу не попадались — вот листья одуванчика действительно едят, и это очень вкусно!).
В качестве иллюстраций — римский глиарий (от Glis, соня) — в таких вроде бы содержали кулинарных мышей, откармливая их до нужного состояния. Ну и что получается, конечно.