Медитируя над отличиями неофашизма от неонацизма, вот ещё о чём вспомнил. В далёком 2015 г. практически впал в транс, прочтя в предисловии к одной книге об украинском конфликте выражение «пытающийся возродиться неонацизм». Предисловие было подписано одним из топовых – на тот момент – депутатов Госдумы от партии власти. Дело, разумеется, не в депутате как таковом, а в очевидной нечувствительности к языку. Собственно говоря, «неонацизм» – это и есть попытка возрождения нацизма в той или иной форме. Когда же кто-то пишет о возрождении не нацизма, а именно неонацизма, то получается, что история была такая: существовал нацизм (I), который был повержен, но затем был возрождён в форме неонацизма (II), после чего он был также повержен, а теперь хочет возродиться опять, т.е. имеет место попытка возрождения неонацизма (III). Но мы не позволим, как и было сказано.

Михаил Виноградов снова упрощает. На днях в «эховском» эфире, говоря о проблемах психологической реабилитации людей, возвращающихся с фронтов, он высказался в том примерно духе, что 24 февраля 2022 г. как бы разделило практическую психологию на «до» и «после». «До», мол, работали с человеческой психикой, пытаясь исправить то, что там не так, а «после» оказалось, что проблема не в психике, а в суровой реальности, которую и нужно менять.

Не споря с тезисом о реальности, замечу вот что. Современная психотерапия, от глубинной (психоанализ) до поведенческой, никоим образом не отрицает находящуюся вне нашей психики реальность. Признаёт она, разумеется, и реальность внутреннюю: наши драйвы, страхи, травмы, эмоции, сны. Психотерапия не направлена ни на изменение наших драйвов – они такие, какие есть, – ни на изменение находящейся вне нас реальности – мир слишком огромен и непредсказуем, чтобы его как-то пытаться исправить в рамках психотерапевтических сессий, даже если речь идёт о групповой психотерапии. Чем психотерапия занимается, так это тем, как человек может совладать с обеими реальностями, «своей» внутренней и «общей» внешней. И в этом конкретном смысле 24 февраля никоим образом не повлияло на психологию как науку и психотерапию как один из её прикладных аспектов. 24.02.2022 повлияло на внутреннюю и внешнюю реальность, но не на необходимость учиться со всем этим управляться.

Свергать воображаемый однополярный мир – это вам не лобио кушать, как и было сказано.

Жизнь несправедлива. Сообщается, что Великобритания собиралась выпустить «сборник подтасованных материалов», согласно которому ответственность за начало Второй мировой войны возлагалась бы на СССР, а Лoндон, Париж и Варшава «вoпреки правде» оказывались бы «в белoм». А всем плевать.

Можно ли считаться христианином, отрицая Нагорную проповедь чуть менее, чем полностью? Считаться, то бишь считать себя, конечно, можно. Но по существу-то… Ох уж это расхождение социологического и нормативного подходов к общественному бытию!

В это морозное воскресенье констатирую, что не смотрел ни одного легендарного стрима Арестовича-Фейгина. Не знаю, хорошо это или плохо, но считаю своим долгом, как и в случае с певцом «Шаманом», публично признать этот факт или, точнее, его отсутствие.

Грешен...

В последнее время Борис Межуев много пишет у себя в FB об Александре Дугине как о самом влиятельном современном российском философе, которого следует внимательнее изучать. На эти призывы Межуев обычно получает комментарии в духе «фу-у-у! это же Ду-у-угин!», порой выраженные в несколько более академичной форме. Подобные реакции более чем понятны – но понятны с какой именно точки зрения? Межуев же не пишет, что Дугину надо следовать, что он сеет разумное-доброе-вечное (наоборот! Дугин – это Контрпросвещение), что он самый влиятельный русский философ вообще или что он самый популярный внутри философского цеха. Нет, речь идёт не об интеллектуальной или моральной оценке философии Дугина, а именно о его влиятельности, понятой максимально широко. Собственно, на «фу, Дугин!» реакцией может стать уточнение: хорошо, тогда назовите своего кандидата. И дальше будет длинная пауза, которая завершится – если завершится – либо согласием с оценкой Межуева, либо называнием какого-то имени, влиятельного и популярного исключительно внутри философского цеха. А вопрос-то шире стоит. Так что Борис прав, надо изучать.

Постирония - это не роскошь, а средство, с которым мы шли, идём и будем идти в (психическую) атаку на spin dictators. Так победим! (Или нет.)

Когда в боевых сводках – которые я, естественно, стараюсь игнорировать, но не всегда успешно – стал регулярно появляться Бахмут, почувствовал лёгкий дискомфорт, связанный с когнитивным диссонансрм. Дело в том, что это название у меня почему-то плотно ассоциировалось с Чечнёй, а никак не с Донбассом. Сегодня наконец-то решил погуглить – и вспомнил: да, конечно же, Первая чеченская, ожесточённые бои, село Бамут на границе с Ингушетией.

Читая замечательную книгу Ольги Великановой о «сталинской» Конституции 1936 г., с удивлением обнаружил там указание на корни сниженной культуры дискуссии в Восточной Европе.

«Нецензурная лексика (мат) после революции буквально затопила общественное пространство и распространилась на новые группы населения – женщин и детей. Современник, филолог Селищев, наблюдал попытки партийных и молодёжных изданий в 1920-х годах осудить распространение вульгаризмов. Впрочем, использование грубых выражений и унизительных сравнений Лениным в его полемических работах и партийными руководителями в отношении врагов в печати сводили на нет эти усилия».

А если бы у Владимира Ильича был Telegram…

Не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречёшься, что не знаешь Меня. Как и было сказано.

В прошлом семестре читал студентам курс «Транснациональные корпорации в международно-политическом измерении». Готовясь к лекциям, а потом и к семинарам, проработал по теме столько академической литературы, сколько не осиливал за всю предыдущую жизнь. В литературе, даже самой критической, написанной с марксистских позиций, не было ничего, что подтверждало бы конспирологические идеи о контроле ТНК над миром или хотя бы над отдельными странами. Национальные государства сильнее даже самых богатых корпораций, а если описывать отношения между ними в редукционистской парадигме власти и подчинения, то, естественно, это ТНК подчиняются законам тех государств, в которых они работают, а не наоборот. Про влияние ТНК на внешнюю политику и говорить не приходится.

Один балканский студент, поначалу весьма заряженный конспирологическими теориями относительно глобальных корпораций, в конце курса признавался, что пересмотрел свои взгляды: в действительности отношения ТНК и отдельных стран вполне банальны и подчинены стандартным законам рациональной калькуляции издержек и доходов, как и в случае с «обычными» национальными коммерческими предприятиями.

Важно не путать влияние транснациональных корпораций на международно-политические процессы, которое туманно, и воздействие национальных корпораций на внутристрановые дела, которое весьма существенно. Скажем, в ситуации с коллективным баном Дональда Трама речь идёт о решении американских компаний в отношении американского политика в контексте американского же внутриполитического процесса. Здесь нет ничего транснационального и международного. Кстати, литература о внутриамериканском лоббизме действительно обширна. А вот о влиянии ТНК на международные дела обычно пишут в таком духе, что оно «становится всё заметнее», но вот конкретные примеры оного отсутствуют чуть менее, чем полностью. Положение чем-то напоминает историю с сусликом из «ДМБ»: ты его не видишь, а он есть.

Уже в который раз новостной мир, сгенерированный нейросетью, оказывается адекватнее и, пожалуй, добрее, чем суровая российская реальность.

Всё-таки хорошо и гармонично, когда публичная риторика совпадает с классовым статусом говорящего. Когда один сверхбогатый человек выступает за неприкосновенность частной собственности, а другой сверхбогатый требует конфискаций, мои симпатии вполне однозначны. Как и при выборе между ворюгой и кровопийцей, естественно.

Видишь суслика?.. Вот и я не вижу. А он есть. Или, во всяком случае, был.

Оказывается, Фейербах и Фейерабенд – это два разных человека!

Впрочем, даже В.В. Ерофеев и В.В. Ерофеев – тоже два разных человека. Повод ли это немедленно выпить?

Читаю актуальный текст МИД РФ, разоблачающий британский колониализм. Из того, как оный колониализм действовал в Индии в период 1880-1920 гг., делается вывод, что «игры Лондона в демократию сейчас на этом фоне циничны и ущербны». Сейчас – это, заметим, через столетие после разоблачаемых событий. Свежо. Оригинально. А главное – по существу. Действительно, в чём здесь вообще проблема?

Принято не любить американского историка Тимоти Снайдера, обвиняя его в тенденциозности, незаконных обобщениях и в том, что он из исследователя давно перешёл в категорию политического активиста и «гуру». Претензии считаю совершенно обоснованными, порой оторопь берёт от некоторых его пассажей (впрочем, прямо скажем, сейчас оторопь меньше, чем была год назад и ранее). При этом, как нас учит гуманистическая русская культура, даже в плохом человеке есть что-то хорошее. Так, хорошим в Снайдере, на мой взгляд, является выведенное в книге «Дорога к несвободе» (2018) разделение двух типов политики, характерных для демократических и недемократических систем соответственно: политика неизбежности и политика вечности.

Политика неизбежности – это про модернизацию, про то, что мир неизбежно развивается, движется в каком-то направлении, иногда останавливаясь, иногда пятясь назад, но затем продолжая путь вперёд. То, что сегодняшний день отличается от вчерашнего, а завтрашний будет отличаться от сегодняшнего, – это неизбежно. Нам следует свыкнуться с этой неизбежностью и меняться вместе с изменяющимся миром – то тех пор, пока можем. Смерть тоже неизбежна – и физическая, и в смысле отмирания определённых идей, практик, технологий.

Политика вечности – это совсем иная история. Это про то, что всё всегда одинаковое, а прогресс, гуманизм и прочий глобальный мир – это великая иллюзия, которой наверняка кто-то командует в своих нехороших интересах. Цель иллюзии – усыпить нашу бдительность, воспитать прекраснодушие, заставить считать, что мир куда-то развивается, причём развивается в целом в правильном направлении. В действительности же, согласно политике вечности, мы живём в вечном сегодня (или, правильнее сказать, в вечном позавчера): на дворе по большому счёту всегда июнь 1941 г., или август 1914 г., или Крымская война, или приход Наполеона, или обсуждение большевистскими вождями, на каком языке проводить ликбез на Украине – на украинском или на русском, или, да, британский колониализм 1880-1920 гг. Это всё происходит сегодня. И в такой логике, в логике вечности, текст МИД РФ представляется вполне иллюстративным.

Захожу, значится, в свой спально-районный "Fix Price" за лампочками, а там на видном месте среди детских раскрасок и бизнес-учебников для рабочего класса обнаруживается... книга Дмитрия Тренина "Новый баланс сил". Шутить не буду, какие уж тут шутки...

Весьма любопытная статья "Денацификация Украины: необходимость формирования правового механизма" вышла недавно в "Международной жизни" за авторством доктора юридических наук, заведующего одной из кафедр юрфака МГУ Леонида Головко. Текст небольшой, можно прочитать за несколько минут. Собственно юридический аспект текста не беру, это не моя специальность. Меня заинтересовал предпоследний абзац, носящий концептуальный характер:

"Основа понимания феномена украинского нацизма лежит в плоскости двух принципиальных тезисов: 1) украинский нацизм - это лишь инструмент силового подавления национально-государственного сопротивления тоталитарному глобализму, что и объясняет этническую индифферентность его носителей и сторонников, часто не имеющих никакого отношения к «украинской нации» как таковой; 2) центром такого сопротивления сегодня является Россия и ее государственность (в самом широком смысле). При сложении двух тезисов получается, что, будучи инструментом, украинский нацизм, в отличие от германского, на целевом уровне направлен в сторону не столько возвеличивания всего украинского (кроме каких-то маргинальных манипулируемых групп, которые глобальной политической опасности не представляют, хотя и с учетом всех считающихся временными девиаций), сколько подавления всего русского и российского - русского языка, русской культуры, Российского государства, российской истории и т. д. - как основного бастиона антиглобализма. Иначе говоря, украинский нацизм призван не строить (империю, сильное государство, эффективную бюрократию, успешную экономику), а ломать, приобретая характер откровенно нацистской русофобии при весьма толерантном отношении ко всем другим нациям, для борьбы с которыми в случае необходимости конструируются другие инструменты".

Сам по себе термин "украинский нацизм" (как, впрочем, и "тоталитарный глобализм") до сих пор не прояснён, как признаёт в статье сам автор. Вместе с тем те два тезиса, с которых начинается цитируемый абзац, настолько спорны, что, исходя из них, ни с каким украинским нацизмом (в кавычках и без) разорбраться не получится. Профессор Головко пишет, что украинский нацизм является инструментом, но не уточняет, чьим именно. Автор утверждает, что этот самый нацизм служит для подавления национально-государственного сопротивления тоталитарному глобализму, но это просто неверно фактически. Украинский нацизм (если мы этим термином широко обозначим всё, что радикальнее "обычного" национализма) является как раз экстремальным вариантом антиглобализма, как и, собственно, любые правоэкстремистские или даже "просто" правопопулистские течения в других странах. Это просто азы.

Второй тезис профессора Головко не имеет прямого отношения к нацизму. С точки зрения автора, Россия является "центром сопротивления" оному "тоталитарному глобализму". В этой связи принципиальная причина русофобской настроенности украинского нацизма кроется как раз в "антиглобалистской" сущности России. Такое мнение имеет право на существование, но именно как мнение. При этом важно понимать, что пока чемпионом "коллективного не-Запада", лидером нового антиколониального движения и пр. Россию за её пределами никто в общем-то не признаёт. Иными словами, на данный момент идея про "центр сопротивления" "тоталитарному глобализму" существует на уровне внешнеполитической риторики РФ, но не как конвенциональный факт международных отношений. Что, может быть, и к лучшему.