Продолжая читать студенческие курсовые, узнаю, что «главными разработчиками постструктурализма были Сартр, Мерло-Понти, Ролан Барт, Жак Деррида, Мишель Фуко, Фрейд и Маркс».

Victim blaming – один из распространённых вариантов психологической защиты. Вариант хреновый, но тут уж не до жиру.

Когда читал книгу о заговоре полковника фон Штауффенберга, поразился двум вещам. Во-первых, немецкой педантичности, с которой заговорщики выстраивали всю схему с операцией «Валькирия»: если бы всё сработало, они должны были получить контроль над страной совершенно легально – опираясь на документы, ранее подписанные лично Гитлером на случай как раз внутренних нестроений. А второй впечатливший меня факт – это то, что заговор был настолько разветвлённым, что следствие и приговоры суда, включая смертные казни, по делу фон Штауффенберга шли в Германии аж до апреля 1945 г. (неудавшийся переворот случился в июле 1944 г.). Это опять же к вопросу о немецкой педантичности. Но и не только о ней.

Между расцветом Жириновского и текущим временем, когда единое окно Овертона посыпалось, был ещё начавшийся в 2014 г. процесс украинизации публичного политического дискурса в РФ. Украинизации – и в плане специфического формата дискуссии, и в плане нездоровой фиксации на теме «что там у соседнего государства». А лучшую эпитафию Жириновскому вывел, как мне кажется, Александр Баунов: лучше казаться страшным, чем быть.

Свидетели заката Европы уже воспряли духом и объявили о расколе западной коалиции в связи с тем, что группа Rammstein не согласовала «леопарда», ограничившись «пантерой» (розовой)?

Замах на рубль, удар на Монеточку.

Когда вижу, как в неофициальных текстах должности вроде «президент», «премьер-министр», «глава» или даже «старший заместитель младшего бюрократа» некоторые пишут с заглавной буквы, почему-то думаю о крепостном праве.

Боюсь, в таком случае в списке окажутся только три книги: букварь, вторая и синяя.

Понимая хотя бы в самых общих чертах, как работает глобальный бизнес и, прежде всего, транснациональные корпорации, вы можете легко решить попрос, откуда на просторах бывшего СССР взялись пресловутые американские биолаборатории. Ровно оттуда же, откуда в Китае взялось производство «айфонов», а в Бангладеш – кроссовок мировых брендов. Сочетание низкой себестоимости производства с высоким качеством производителей (эхо фундаментального советского образования). Впрочем, можно, разумеется, объяснять оные лаборатории и через старую-добрую теорию заговора – вольному воля.

Для тех соотечественников, которые в последние одиннадцать месяцев были вынуждены получить казахстанский ИНН, Эдмунду Шклярскому и группе "Пикник" неплохо было бы сочинить песню "Я почти казахстанец".

Перекусывая во "Вкусноиточке", думал о России и судьбах. В частности, о судьбах креатива. Все уже сошлись на том, что это - худший из возможных вариантов ребрендинга. Даже банальный "Мой бургер" выглядел бы солиднее. Но зачем банальности? Исходя из новых концептуальных вводных "сгорел сарай - гори и хата", можно позволить себе больше креатива, да ещё и с огоньком. К примеру, "Outlaw McDonald's", "Rebel McDonald's" или "Gangsta McDonald's". Почему нет? Кто нам что сделает? У нас и бомба имеется. Ядрёная.

А рестораны быстрого питания "McDonald's", расположенные за Полярным кругом, следовало бы ребрендить как "Multi-Polar McDonald's".

Я, конечно, не одобряю шутки про фамилии, но ради общемировой идейно-художественной гармонии у того депутата, который выступает против «Архипелага ГУЛАГ», фамилие должно быть не Вяткин, а Киров.

А по поводу предложения вернуть «Как закалялась сталь» в школьную программу скажу так, что у покойного Егора Летова и «Гражданской обороны» есть более интересные альбомы. Предложил бы к рассмотрению «Невыносимую лёгкость бытия» или «Долгую счастливую жизнь». Или что-то из сольного творчества Летова, те же «Сто лет одиночества».

Андрей Кураев в одном из недавних интервью до боли точно описал, как специфически оформлявшийся в России в последние годы и десятилетия культ Великой Отечественной войны влияет на динамику нынешней конфронтации, снижая возможности компромиссного урегулирования. Если ВОВ де-факто представляется в качестве нормативной войны (войны, к которой мы приравниваем все последующие конфликты), то из этого, помимо прочего, следуют два принципиальных вывода:

1) всякая война представляется конфликтом экзистенциального типа, битвой за выживание, где боевое поражение на фронтах с неизбежностью ведёт к политическому и физическому устранению вашего государства как такового;
2) ваша победа возможна только и исключительно после полной и безоговорочной капитуляции противника, с последующей его оккупацией и отторжением территорий (Восточная Пруссия).

Needless to say, нормативизация той войны, которая была и остаётся абсолютным исключением в современном мире, ведёт к очевидным искажениям оптики. И ладно бы только оптики…

Компромиссному урегулированию текущей конфронтации мешает, естественно, не один фактор, а множество. Фиксация на каком-то одном-единственном факторе – дело вредное, хотя многими и весьма любимое. There’s no game like blame game, перефразируя известное.

Эта обсессия с биополитикой носит какой-то синкретический, да и вообще непоследовательный характер. С одной стороны, демография, брак, борьба с LGBTQ+, охрана биоматериалов россиян от боевых комаров НАТО и пр., а с другой – вот это вот всё…

Волею судеб впервые посетил стендап, причём сразу женский. В этой связи три рандомных мысли.

Первая. Ощутимое количество мата и физиологических подробностей, очевидно, является побочным эффектом эмансипации от мужского стендапа. Иными словами, здесь имеет место тенденция, вряд ли осознаваемая, «перемужичить мужиков», которые ассоциируются с такого рода юмором.

Вторая мысль. Весьма оригинально решена проблема шуток про национальности/регионы. Как правило, этнические стендап-выступающие шутят сначала про свои этносы/республики, а уже затем переходят к теме русских/москвичей. Такой подход представляется совершенно адекватным. Русские, которые шутят «про чукчу», и в раньшие времена воспринимались кринжово.

Третья мысль. Главную тему последнего года, о которой, как ни старайся, ничего смешного не скажешь, обыгрывают очень издалека, аккуратно, но при этом вполне определённо. Вы заметили, мол, как в последний год многие стали искать – и находить – в себе всякие-разные корни? Интересно, почему!

В сухом остатке: весьма любопытно, попробовать точно стоит. А там уж – как пойдёт.

Весьма любопытно, хотя и безумно грустно наблюдать, как после мимолётного сближения января прошлого года резко расходятся траектории России и Казахстана. А что с Екатериной Шульман будем делать? Радоваться будем за Екатерину Шульман. У одних убыло, у других прибыло. Станем мы умными (again!) – и будет у нас прибыток. Лично для меня это – не прогноз и не вопрос веры, но – направление работы.

Согласно Юрию Дудю, Колыма – родина нашего страха. У наших страхов, впрочем, несколько родин, которые, однако, находятся более-менее в одних и тех же международно признанных границах. Рассказывая об обстоятельствах принятия «сталинской» Конституции в 1936 г., Ольга Великанова описывает такую повторяющуюся последовательность событий. В преддверии собственно принятия этого документа по всему СССР проходила кампания общественного обсуждения Конституции и отдельных её пунктов. Были люди, которые помалкивали, были те, кто активно одобрял, но оставались и граждане с собственно гражданской – т.е. критической – позицией, которые говорили, что все эти общественные обсуждения носят фиктивный характер, а Конституцию примут и без нас, вот только соблюдать всё то изобилие прав и свобод, включая свободу слова, которую она как бы гарантирует, никто не будет. Таких критиков компетентные органы брали на карандаш, а в дальнейшем, особенно в следующем году, применяли соответствующие меры, обвиняя в антисоветской агитации. Таким образом, круг замыкался: гражданин пользовался как бы гарантированным правом свободы слова, говоря о том, что никакого права в СССР на самом деле нет, а затем мордовороты НКВД подтверждали его тезис самым действенным способом. В мире Кафки это бы называлось win-win-ситуацией.

Кстати, доставалось и тем, кто поддерживал Конституцию. Так, религиозные люди хвалили гарантируемую документом свободу совести – и... тоже брались на карандаш. Потому что мало ли что там в Конституции написано, а религия – это, известное дело, опиум для народа, приравниваемый к антисоветской деятельности. Ишь, гарантий им захотелось!

Удивительное, конечно, дело. Ведь все они воспитывались на старых-добрых советских комедиях, на той же "Кавказской пленнице" Гайдая. И тем не менее продолжают путать свою личную шерсть с государственной. Ну или личные экзистенциальные страхи с общенациональными.