Когда вижу, как в неофициальных текстах должности вроде «президент», «премьер-министр», «глава» или даже «старший заместитель младшего бюрократа» некоторые пишут с заглавной буквы, почему-то думаю о крепостном праве.

Боюсь, в таком случае в списке окажутся только три книги: букварь, вторая и синяя.

Понимая хотя бы в самых общих чертах, как работает глобальный бизнес и, прежде всего, транснациональные корпорации, вы можете легко решить попрос, откуда на просторах бывшего СССР взялись пресловутые американские биолаборатории. Ровно оттуда же, откуда в Китае взялось производство «айфонов», а в Бангладеш – кроссовок мировых брендов. Сочетание низкой себестоимости производства с высоким качеством производителей (эхо фундаментального советского образования). Впрочем, можно, разумеется, объяснять оные лаборатории и через старую-добрую теорию заговора – вольному воля.

Для тех соотечественников, которые в последние одиннадцать месяцев были вынуждены получить казахстанский ИНН, Эдмунду Шклярскому и группе "Пикник" неплохо было бы сочинить песню "Я почти казахстанец".

Перекусывая во "Вкусноиточке", думал о России и судьбах. В частности, о судьбах креатива. Все уже сошлись на том, что это - худший из возможных вариантов ребрендинга. Даже банальный "Мой бургер" выглядел бы солиднее. Но зачем банальности? Исходя из новых концептуальных вводных "сгорел сарай - гори и хата", можно позволить себе больше креатива, да ещё и с огоньком. К примеру, "Outlaw McDonald's", "Rebel McDonald's" или "Gangsta McDonald's". Почему нет? Кто нам что сделает? У нас и бомба имеется. Ядрёная.

А рестораны быстрого питания "McDonald's", расположенные за Полярным кругом, следовало бы ребрендить как "Multi-Polar McDonald's".

Я, конечно, не одобряю шутки про фамилии, но ради общемировой идейно-художественной гармонии у того депутата, который выступает против «Архипелага ГУЛАГ», фамилие должно быть не Вяткин, а Киров.

А по поводу предложения вернуть «Как закалялась сталь» в школьную программу скажу так, что у покойного Егора Летова и «Гражданской обороны» есть более интересные альбомы. Предложил бы к рассмотрению «Невыносимую лёгкость бытия» или «Долгую счастливую жизнь». Или что-то из сольного творчества Летова, те же «Сто лет одиночества».

Андрей Кураев в одном из недавних интервью до боли точно описал, как специфически оформлявшийся в России в последние годы и десятилетия культ Великой Отечественной войны влияет на динамику нынешней конфронтации, снижая возможности компромиссного урегулирования. Если ВОВ де-факто представляется в качестве нормативной войны (войны, к которой мы приравниваем все последующие конфликты), то из этого, помимо прочего, следуют два принципиальных вывода:

1) всякая война представляется конфликтом экзистенциального типа, битвой за выживание, где боевое поражение на фронтах с неизбежностью ведёт к политическому и физическому устранению вашего государства как такового;
2) ваша победа возможна только и исключительно после полной и безоговорочной капитуляции противника, с последующей его оккупацией и отторжением территорий (Восточная Пруссия).

Needless to say, нормативизация той войны, которая была и остаётся абсолютным исключением в современном мире, ведёт к очевидным искажениям оптики. И ладно бы только оптики…

Компромиссному урегулированию текущей конфронтации мешает, естественно, не один фактор, а множество. Фиксация на каком-то одном-единственном факторе – дело вредное, хотя многими и весьма любимое. There’s no game like blame game, перефразируя известное.

Эта обсессия с биополитикой носит какой-то синкретический, да и вообще непоследовательный характер. С одной стороны, демография, брак, борьба с LGBTQ+, охрана биоматериалов россиян от боевых комаров НАТО и пр., а с другой – вот это вот всё…

Волею судеб впервые посетил стендап, причём сразу женский. В этой связи три рандомных мысли.

Первая. Ощутимое количество мата и физиологических подробностей, очевидно, является побочным эффектом эмансипации от мужского стендапа. Иными словами, здесь имеет место тенденция, вряд ли осознаваемая, «перемужичить мужиков», которые ассоциируются с такого рода юмором.

Вторая мысль. Весьма оригинально решена проблема шуток про национальности/регионы. Как правило, этнические стендап-выступающие шутят сначала про свои этносы/республики, а уже затем переходят к теме русских/москвичей. Такой подход представляется совершенно адекватным. Русские, которые шутят «про чукчу», и в раньшие времена воспринимались кринжово.

Третья мысль. Главную тему последнего года, о которой, как ни старайся, ничего смешного не скажешь, обыгрывают очень издалека, аккуратно, но при этом вполне определённо. Вы заметили, мол, как в последний год многие стали искать – и находить – в себе всякие-разные корни? Интересно, почему!

В сухом остатке: весьма любопытно, попробовать точно стоит. А там уж – как пойдёт.

Весьма любопытно, хотя и безумно грустно наблюдать, как после мимолётного сближения января прошлого года резко расходятся траектории России и Казахстана. А что с Екатериной Шульман будем делать? Радоваться будем за Екатерину Шульман. У одних убыло, у других прибыло. Станем мы умными (again!) – и будет у нас прибыток. Лично для меня это – не прогноз и не вопрос веры, но – направление работы.

Согласно Юрию Дудю, Колыма – родина нашего страха. У наших страхов, впрочем, несколько родин, которые, однако, находятся более-менее в одних и тех же международно признанных границах. Рассказывая об обстоятельствах принятия «сталинской» Конституции в 1936 г., Ольга Великанова описывает такую повторяющуюся последовательность событий. В преддверии собственно принятия этого документа по всему СССР проходила кампания общественного обсуждения Конституции и отдельных её пунктов. Были люди, которые помалкивали, были те, кто активно одобрял, но оставались и граждане с собственно гражданской – т.е. критической – позицией, которые говорили, что все эти общественные обсуждения носят фиктивный характер, а Конституцию примут и без нас, вот только соблюдать всё то изобилие прав и свобод, включая свободу слова, которую она как бы гарантирует, никто не будет. Таких критиков компетентные органы брали на карандаш, а в дальнейшем, особенно в следующем году, применяли соответствующие меры, обвиняя в антисоветской агитации. Таким образом, круг замыкался: гражданин пользовался как бы гарантированным правом свободы слова, говоря о том, что никакого права в СССР на самом деле нет, а затем мордовороты НКВД подтверждали его тезис самым действенным способом. В мире Кафки это бы называлось win-win-ситуацией.

Кстати, доставалось и тем, кто поддерживал Конституцию. Так, религиозные люди хвалили гарантируемую документом свободу совести – и... тоже брались на карандаш. Потому что мало ли что там в Конституции написано, а религия – это, известное дело, опиум для народа, приравниваемый к антисоветской деятельности. Ишь, гарантий им захотелось!

Удивительное, конечно, дело. Ведь все они воспитывались на старых-добрых советских комедиях, на той же "Кавказской пленнице" Гайдая. И тем не менее продолжают путать свою личную шерсть с государственной. Ну или личные экзистенциальные страхи с общенациональными.

Как буддист не одобряю новый список "иноагентов". Впрочем, я и старые не одобрял.

И всё-таки любопытно, «иноагентом» какой страны эти люди считают официального представителя Далай-ламы XIV в РФ. Нирваны?

Советские фильмы не только учат нас (не всех) разумному-доброму-вечному, но ещё и позволяют понять, насколько более лучше мы сейчас живём даже на уровне каких-то бытовых, гигиенических или диетических стереотипов. Вот гуляют по Ленинграду интеллигентные персонажи Гафта и Тереховой в фильме «Дневной поезд» (1976). Видят лавочки. Гафт предлагает присесть отдохнуть. И вот приличные, казалось бы, люди плюхаются… на спинку лавочки, ногами на сиденье. Я такого уже много лет не видел, хотя чего зарекаться – одичать-то можно быстро.

Или взять «Полёты во сне и наяву» (1982). Герой Янковского несколько суток кряду везде носится по слякоти и даже спит в стоге сена после потасовки с глубинным народом, но при этом всё это время одет в ту же самую одежду и, судя по всему, ни разу не принимает душ. Единственная водная процедура у него случается в конце фильма, когда он прыгает в речку прямо в одежде. А что, заодно и постирается. Два в одном.

В «Афоне» (1975) домашний обед героя Куравлёва может состоять из одних только макарон. Не макарон с фаршем, зеленью, грибами или морепродуктами, а вот просто из макарон.

Крепкий алкоголь – отдельная история. На любом застолье люди любого социального статуса, гендера и возраста (совершеннолетнего) стабильно и обильно пьют водку. Вина, конечно, тоже могут периодически мелькать в кадре, но главный напиток должен быть исключительно сорокаградусный. Шоб вот сразу!

Взглянув на стоп-кадр из звягинского «Левиафана», внезапно понял, что Высоцкого, конечно же, должен был играть Вдовиченков, а никакой не Безруков.

Будь я таким же постмодернистом, как Александр Дугин, то заметил бы, что в фамилии французского философа – тоже постмодерниста – Жана Бодрийяра есть что-то примордиально-древнерусское и одновременно наверняка хайдеггерианское: Бордияр, бодрый яр, бодрый обрыв, воля-к-разрыву, бытие-в-состоянии-решительной-готовности-к!

Эта обсессия с учебными курсами по истории указывает на то, что Оруэлл либо не читан, либо читан, но просто болели за плохих парней.