— Читаю и возмущаюсь!
— Чего вы возмущаетесь, вы же в опере ничего не понимаете?!
— Я не понимаю, но своё мнение имею!

😅

Вы оказывались весной на лесной дороге? Каждый раз говорю извозчику: берегись колеи. Не все слушают. Порою корыто оказывается на брюхе и всё... Приехали.

Мельник — герой хрестоматийного репертуара русского баса. Без Мельника нельзя. Но день дебюта в «Русалке» я решительно откладывал. Предложения поступали. Кажется, в пару театров я даже рекомендовал других басов на эту партию. И в Мариинском мой дебют тоже откладывался по разным причинам несколько раз. Это дало мне необыкновенную по нашим временам возможность подготовиться. Заглядывая в ноты, я видел на пути овладевания ролью значительные ухабы и непроходимые колеи. И, чтобы не ползти на брюхе, решил дождаться «лета».

Волею неба я встречал в жизни «Мельника». Его безумие было таким убедительным, что, слушая печальные речи, я верил всему, что говорил мне тот несчастный старик. С такою болью он рассказывал и о том, что у него были хорошие дети, и о том, в какой фантастической ситуации он оказался теперь, что у меня не было выбора: я знал, что он говорит — правду. Свою. Но правду. Ту правду, в которой живёт. И весь тот неимоверный ужас был для него большей реальностью, чем моё существование. Последняя беседа с безумцем потрясла меня так, что спустя приличные годы я помню каждое слово его монолога...

И знал я о нём ещё одну деталь. Задолго до своего недуга, пребывая в полном здравии этот человек рассказал мне, что в юности, солдатами, их загнали на оперу. Впечатления о том событии он перенёс через всю свою достаточно долгую жизнь. Запомнил он, однако, две детали. Ему понравились тряпичные волны, изображавшие реку. И, конечно, «ворон». То была «Русалка». Никогда больше на опере он не был.

Приступая к нотам этой партии, всякий раз я видел и слышал конкретного человека и, пожалуй, трудился над ними не только из любви к великому русскому искусству, но и в память о конкретном «Мельнике».

Мавр Степанович срочно понадобился в городе. По случаю ему обещали повозку от дирекции Усть-Задонских театров. Выйдя на почтовой станции, изрядно помёрзнув, престарелый Мавр позвонил обещанному возничему.

— Не имейте сумневаться, барин! Буду! Сейчас буду! Выходите на тракт!

Мавр Степанович побрёл к большой дороге. Помёрзнув и там, он снова набрал извозчика.

— Не имейте сердиться, барин! Никак не могу быть! Авария!
— Авария? Но не с Вами же?!
— Никак нет, барин! Со мной!
— А где же Вы есть, голубчик?!
— Да тут рядом, на переезде…
— А как же мне теперь быть? — спросил Мавр Степанович.
— Да нанять другую повозку, барин, на свой счет… А как же ж ещё…

Замёрзший Отелло побрёл назад к почтовой станции в поисках брички.

Сделав в Усть-Задонских театрах свою работу, Мавр Степанович получил повозку на обратный путь. Там он разговорился с другим извозчиком.

— А что, брат твой возница сильно поломался в прошлый раз? — спросил Мавр.
— Нет, барин. Только стукнулся.
— А далеко ли он от тракта стукнулся?
— Да уж какого тракту, барин?! Здесь в городе и стукнулся. На тракт-то он и не ехал.
— Ах, не ехал… А мне казалось…
— И не думал ехать. Решили тогда, что сами доберётесь. А чего, барин?
Мавр Степанович задумался.
— А брат-то твой — артист. Провёл меня на дороге.
— А у нас тут, барин, ухо востро держи! Чай дирекция театров!

Римский-Корсаков с чисто религиозным усердием работал над «Борисом Годуновым», величайшим наследием Мусоргского. Многие теперь наседают на Римского-Корсакова за то, что он-де «исказил Мусоргского». Я не музыкант, но, по скромному моему разумению, этот упрек считаю глубоко несправедливым. Уж один тот материальный труд, который Римский-Корсаков вложил в эту работу, удивителен и незабываем. Без этой работы мир, вероятно, и по сию пору едва ли узнал бы «Бориса Годунова».

Ф. И. Шаляпин «Маска и душа»

Очень сложно писать о том, что остаётся до конца непознанным. Таким мне кажется Досифей. Я пристреливался к этому образу крайне долго. Ещё на Урале изучал записи, сравнивал мастеров прошлого. И, конечно, Марк Осипович Рейзен по всему останется лучшим Досифеем, по меньшей мере XX века. Повторить его иконописную отстранённость, притягательную какой-то пророческой фундаментальностью уже не получится. Да и не стоит пытаться.

Вселенная Досифея неисчерпаема. Думая о герое, я вижу неотступную пропасть… Между адом и раем, в чёрной, заношенной мантии с неровными краями, босым по воздуху, как Христос по воде, шествует несгибаемый, истерзанный тяжкими думами старец… Его битва проиграна. Но драма в том, что он всегда знал, что проиграет: задолго до его рождения в княжеском тереме холодной Руси — на далёком теплом острове, очень слабым греческим было написано, что ему не одолеть «зверя».

Досифей видится мне вечным русским фениксом, вновь рождающимся из огня, чтобы в огне погибнуть. Какая же это сила — понимать, знать, но бороться. Бороться, чтобы проиграть… Зверь Откровения разверз перед ним свою зловонную утробу и алчет христианской плоти. Но праведник, всё равно погибающий, желает избегнуть даже такого удовольствия зверя, предпочитая чистую участь самосожжения… Сколько в этом воли, философской и богословской красоты… Какая необыкновенная поэзия эпоса...

—… На днях артистка одна была у меня. Молодая. Так говорила мне, что в «Горе от ума» она хочет реабилитировать Молчалина, так как Молчалин — гораздо лучше дурака Чацкого. «Что ж — говорю ей, — валяйте, дорогая: теперь ведь все по-новому норовят». Мы уже в сторону, не нужны, стары.

— Ну, какая ерунда, — говорю я.

— Да, вздор, говоришь? Нет, не вздор! Скучно, брат, жить становится… ... Вот и живу, — продолжал Садовский. — Играю. Не знаю хорошо: помогает ли театр-то людям? Резона, понимаешь ли, резона мало в жизни. А жизнь — хороша! Как хороша! — Вот, зима скоро. Люблю я зиму. Душевная зима у нас, в Москве. Едешь на санках, в шубе… Хорошо! В окнах — огоньки светятся! Так приветливо. Думаешь: в каждом окне там жизнь. Любовь. А войди — ерунда все. Резону нет. Не понимают театр. Театр Истину говорит. А от него хотят развлеченья… «Весели меня, сукин сын, ты — актер»…

Константин Коровин «Воспоминания»

А Раймондо я всё-таки победил...

Салтыков-Щедрин о творчестве Даргомыжского:

Тем бы, может быть, разговор наш и кончился, но Глумов вдруг запел. Сначала он прогремел коронационный марш из Мейерберова «Пророка», а вслед за тем проурчал несколько тактов из Vorspiel’я к «Каменному гостю». Проделавши это, он как-то злорадно взглянул на меня.

Признаюсь: при всем несовершенстве голосовых средств Глумова, разница была так ощутительна, что мне сделалось неловко. Действительно, думалось мне, есть в этом Vorspiel’е что-то такое, что скорее говорит о «посещении города Чебоксар холерою», нежели о сказочной Севилье и о той теплой, благоухающей ночи, среди которой так загадочно и случайно подкашивается жизненная мощь Дон-Жуана.

«Недоконченные беседы»

Сегодня, после «Орлеанской девы» в МТ, где я предстану Архиепископом, можно будет посмотреть миланского «Бориса Годунова»🤓

Беседа в театральном лифте:

смотрит на меня в упор

— Что?

— Просто смотрю. Это профессиональное.

— Ну, ок...

— Борода в русском стиле...

— Что?!. Да...


через паузу, продолжая смотреть


— Это фишка такая или просто лень?

— ???

— Понятно. Лень стричь.






А я думал они закончились...

На столичных императорских сценах вплоть до середины XVIII века русских пьес не ставилось вообще. Почти все актеры были иностранцы. Первый русский театр был основан только при Елизавете Петровне в 1756 году стараньями советника ее – князя Бориса Юсупова. Новый толчок – уже при Екатерине, поручившей прапрадеду моему все императорские театры. Можно сказать, князь Николай [Борисович] – основатель русской сцены, устоявшей вопреки всем историческим потрясениям. В России рухнуло все, кроме нее.

Ф. Юсупов «Перед изгнанием»

С владыкой Феофаном

Владыка Феофан был самым удивительным ценителем моего исполнительского мастерства.

Приехав начальствовать на нашу южноуральскую кафедру, он почти сразу дал понять, что меня не тронут. Помню, как однажды на епархиальном собрании владыка заставил подняться всех клириков епархии, имевших вторую работу. Отцам, подрабатывавшим вне Церкви, он твёрдо приказал оставить светские должности. На расправу владыка был скор, в ужасе, ему повиновались. Я же, стоящий у самого его плеча до последнего совместного дня службы, продолжал петь в опере.

— Покажи-ка мне сегодняшнее чтение, — со странной полуулыбкой сказал он мне однажды.

Я подошёл к престолу, открыл Книгу и обозначил нужное зачало. Владыка пробежал его глазами, покивал как бы сам себе и вдруг…

— Собираешься петь в Большом театре? — спросил он меня с явной хитрецой.

Мне стало понятно, что кто-то из священников доложил архиерею некоторые подробности моего доверительного диалога с собратом.

— Если предложат, не откажусь, владыка! — молодецки ответил я.

— Ну, даёшь, — протянул он моё имя, краснея от удовольствия.

Так владыка давал понять, что ситуацию он всё-таки контролирует.

Однажды он завёл меня в пустую трапезную, приказав отцам остаться снаружи. Я приготовился претерпеть очередной мастер-класс по состругиванию гордыни, когда архиерей приказал:

— Пой Сусанина!

— Что?! — опешил я.

— Пой.

Я замешкал. После ладана, цветов и службы голос уже не очень звучал и в трапезной не было инструмента. Этот эпизод позже помог мне прослушаться у маэстро Гергиева. Я уже знал и был готов к тому, что мне, возможно, придётся петь Сусанина без музыкального сопровождения… Поэтому подошёл к одному из дирижёров, страстно желавших попасть к маэстро, сунул в руки ноты и сказал: «Если сыграете, зайдём вместе». Дирижёр согласился, и я не остался без фортепианного аккомпанемента…

Для владыки я не стал петь речитатива, а сразу разлился арией. Архиерей уложил руки на посох, оперся на него и удивительно сконцентрированно слушал мою «зарю».

— Замечательно! — сказал он, дослушав каденцию и покинул трапезную.

Наверное, это был единственный раз, когда он хвалил меня в глаза. Великая княгиня Мария Владимировна в интервью говорила, что «владыка очень скучает по диакону своему любимому». Вероятно и ей он меня хвалил. Не хвалил он меня при «своих», хотя нужно признать, что так и не позволил никому из них по-настоящему мне навредить.

Только мне он позволял словесную перепалку с собой. Любому другому за мои ответы досталось бы переехать за 400 км, а меня он терпел. Я уже тогда официально был «суровым» и «ворчливым». Возможно, он ценил бесстрашие. Если владыка говорил о моём недостоинстве — я предлагал снять с меня орарь. Тогда он отвечал, что поставит меня в центре храма и снимет облачение принародно — но и от этого я не приходил в ужас. Ему нравилось. На Руси всегда ценилась удаль, а она, как известно, не очень покладиста.

Он стал моей музой. Я посвятил ему столько строк, сколько не каждый поэт принесёт в жертву возлюбленной. Пожалуй, и в каждом моём прозаическом произведении на сегодня присутствует его незабвенный образ. При желании, со временем вы всё это прочтёте...
Наши отношения были сложными, но бесконечно интересными. Когда его не стало 20 ноября 2020 г., я почувствовал глубокое одиночество. Моя муза умерла.

Владыко, и я скучаю.