Мавр Степанович срочно понадобился в городе. По случаю ему обещали повозку от дирекции Усть-Задонских театров. Выйдя на почтовой станции, изрядно помёрзнув, престарелый Мавр позвонил обещанному возничему.

— Не имейте сумневаться, барин! Буду! Сейчас буду! Выходите на тракт!

Мавр Степанович побрёл к большой дороге. Помёрзнув и там, он снова набрал извозчика.

— Не имейте сердиться, барин! Никак не могу быть! Авария!
— Авария? Но не с Вами же?!
— Никак нет, барин! Со мной!
— А где же Вы есть, голубчик?!
— Да тут рядом, на переезде…
— А как же мне теперь быть? — спросил Мавр Степанович.
— Да нанять другую повозку, барин, на свой счет… А как же ж ещё…

Замёрзший Отелло побрёл назад к почтовой станции в поисках брички.

Сделав в Усть-Задонских театрах свою работу, Мавр Степанович получил повозку на обратный путь. Там он разговорился с другим извозчиком.

— А что, брат твой возница сильно поломался в прошлый раз? — спросил Мавр.
— Нет, барин. Только стукнулся.
— А далеко ли он от тракта стукнулся?
— Да уж какого тракту, барин?! Здесь в городе и стукнулся. На тракт-то он и не ехал.
— Ах, не ехал… А мне казалось…
— И не думал ехать. Решили тогда, что сами доберётесь. А чего, барин?
Мавр Степанович задумался.
— А брат-то твой — артист. Провёл меня на дороге.
— А у нас тут, барин, ухо востро держи! Чай дирекция театров!

Римский-Корсаков с чисто религиозным усердием работал над «Борисом Годуновым», величайшим наследием Мусоргского. Многие теперь наседают на Римского-Корсакова за то, что он-де «исказил Мусоргского». Я не музыкант, но, по скромному моему разумению, этот упрек считаю глубоко несправедливым. Уж один тот материальный труд, который Римский-Корсаков вложил в эту работу, удивителен и незабываем. Без этой работы мир, вероятно, и по сию пору едва ли узнал бы «Бориса Годунова».

Ф. И. Шаляпин «Маска и душа»

Очень сложно писать о том, что остаётся до конца непознанным. Таким мне кажется Досифей. Я пристреливался к этому образу крайне долго. Ещё на Урале изучал записи, сравнивал мастеров прошлого. И, конечно, Марк Осипович Рейзен по всему останется лучшим Досифеем, по меньшей мере XX века. Повторить его иконописную отстранённость, притягательную какой-то пророческой фундаментальностью уже не получится. Да и не стоит пытаться.

Вселенная Досифея неисчерпаема. Думая о герое, я вижу неотступную пропасть… Между адом и раем, в чёрной, заношенной мантии с неровными краями, босым по воздуху, как Христос по воде, шествует несгибаемый, истерзанный тяжкими думами старец… Его битва проиграна. Но драма в том, что он всегда знал, что проиграет: задолго до его рождения в княжеском тереме холодной Руси — на далёком теплом острове, очень слабым греческим было написано, что ему не одолеть «зверя».

Досифей видится мне вечным русским фениксом, вновь рождающимся из огня, чтобы в огне погибнуть. Какая же это сила — понимать, знать, но бороться. Бороться, чтобы проиграть… Зверь Откровения разверз перед ним свою зловонную утробу и алчет христианской плоти. Но праведник, всё равно погибающий, желает избегнуть даже такого удовольствия зверя, предпочитая чистую участь самосожжения… Сколько в этом воли, философской и богословской красоты… Какая необыкновенная поэзия эпоса...

—… На днях артистка одна была у меня. Молодая. Так говорила мне, что в «Горе от ума» она хочет реабилитировать Молчалина, так как Молчалин — гораздо лучше дурака Чацкого. «Что ж — говорю ей, — валяйте, дорогая: теперь ведь все по-новому норовят». Мы уже в сторону, не нужны, стары.

— Ну, какая ерунда, — говорю я.

— Да, вздор, говоришь? Нет, не вздор! Скучно, брат, жить становится… ... Вот и живу, — продолжал Садовский. — Играю. Не знаю хорошо: помогает ли театр-то людям? Резона, понимаешь ли, резона мало в жизни. А жизнь — хороша! Как хороша! — Вот, зима скоро. Люблю я зиму. Душевная зима у нас, в Москве. Едешь на санках, в шубе… Хорошо! В окнах — огоньки светятся! Так приветливо. Думаешь: в каждом окне там жизнь. Любовь. А войди — ерунда все. Резону нет. Не понимают театр. Театр Истину говорит. А от него хотят развлеченья… «Весели меня, сукин сын, ты — актер»…

Константин Коровин «Воспоминания»

А Раймондо я всё-таки победил...

Салтыков-Щедрин о творчестве Даргомыжского:

Тем бы, может быть, разговор наш и кончился, но Глумов вдруг запел. Сначала он прогремел коронационный марш из Мейерберова «Пророка», а вслед за тем проурчал несколько тактов из Vorspiel’я к «Каменному гостю». Проделавши это, он как-то злорадно взглянул на меня.

Признаюсь: при всем несовершенстве голосовых средств Глумова, разница была так ощутительна, что мне сделалось неловко. Действительно, думалось мне, есть в этом Vorspiel’е что-то такое, что скорее говорит о «посещении города Чебоксар холерою», нежели о сказочной Севилье и о той теплой, благоухающей ночи, среди которой так загадочно и случайно подкашивается жизненная мощь Дон-Жуана.

«Недоконченные беседы»

Сегодня, после «Орлеанской девы» в МТ, где я предстану Архиепископом, можно будет посмотреть миланского «Бориса Годунова»🤓

Беседа в театральном лифте:

смотрит на меня в упор

— Что?

— Просто смотрю. Это профессиональное.

— Ну, ок...

— Борода в русском стиле...

— Что?!. Да...


через паузу, продолжая смотреть


— Это фишка такая или просто лень?

— ???

— Понятно. Лень стричь.






А я думал они закончились...

На столичных императорских сценах вплоть до середины XVIII века русских пьес не ставилось вообще. Почти все актеры были иностранцы. Первый русский театр был основан только при Елизавете Петровне в 1756 году стараньями советника ее – князя Бориса Юсупова. Новый толчок – уже при Екатерине, поручившей прапрадеду моему все императорские театры. Можно сказать, князь Николай [Борисович] – основатель русской сцены, устоявшей вопреки всем историческим потрясениям. В России рухнуло все, кроме нее.

Ф. Юсупов «Перед изгнанием»

С владыкой Феофаном

Владыка Феофан был самым удивительным ценителем моего исполнительского мастерства.

Приехав начальствовать на нашу южноуральскую кафедру, он почти сразу дал понять, что меня не тронут. Помню, как однажды на епархиальном собрании владыка заставил подняться всех клириков епархии, имевших вторую работу. Отцам, подрабатывавшим вне Церкви, он твёрдо приказал оставить светские должности. На расправу владыка был скор, в ужасе, ему повиновались. Я же, стоящий у самого его плеча до последнего совместного дня службы, продолжал петь в опере.

— Покажи-ка мне сегодняшнее чтение, — со странной полуулыбкой сказал он мне однажды.

Я подошёл к престолу, открыл Книгу и обозначил нужное зачало. Владыка пробежал его глазами, покивал как бы сам себе и вдруг…

— Собираешься петь в Большом театре? — спросил он меня с явной хитрецой.

Мне стало понятно, что кто-то из священников доложил архиерею некоторые подробности моего доверительного диалога с собратом.

— Если предложат, не откажусь, владыка! — молодецки ответил я.

— Ну, даёшь, — протянул он моё имя, краснея от удовольствия.

Так владыка давал понять, что ситуацию он всё-таки контролирует.

Однажды он завёл меня в пустую трапезную, приказав отцам остаться снаружи. Я приготовился претерпеть очередной мастер-класс по состругиванию гордыни, когда архиерей приказал:

— Пой Сусанина!

— Что?! — опешил я.

— Пой.

Я замешкал. После ладана, цветов и службы голос уже не очень звучал и в трапезной не было инструмента. Этот эпизод позже помог мне прослушаться у маэстро Гергиева. Я уже знал и был готов к тому, что мне, возможно, придётся петь Сусанина без музыкального сопровождения… Поэтому подошёл к одному из дирижёров, страстно желавших попасть к маэстро, сунул в руки ноты и сказал: «Если сыграете, зайдём вместе». Дирижёр согласился, и я не остался без фортепианного аккомпанемента…

Для владыки я не стал петь речитатива, а сразу разлился арией. Архиерей уложил руки на посох, оперся на него и удивительно сконцентрированно слушал мою «зарю».

— Замечательно! — сказал он, дослушав каденцию и покинул трапезную.

Наверное, это был единственный раз, когда он хвалил меня в глаза. Великая княгиня Мария Владимировна в интервью говорила, что «владыка очень скучает по диакону своему любимому». Вероятно и ей он меня хвалил. Не хвалил он меня при «своих», хотя нужно признать, что так и не позволил никому из них по-настоящему мне навредить.

Только мне он позволял словесную перепалку с собой. Любому другому за мои ответы досталось бы переехать за 400 км, а меня он терпел. Я уже тогда официально был «суровым» и «ворчливым». Возможно, он ценил бесстрашие. Если владыка говорил о моём недостоинстве — я предлагал снять с меня орарь. Тогда он отвечал, что поставит меня в центре храма и снимет облачение принародно — но и от этого я не приходил в ужас. Ему нравилось. На Руси всегда ценилась удаль, а она, как известно, не очень покладиста.

Он стал моей музой. Я посвятил ему столько строк, сколько не каждый поэт принесёт в жертву возлюбленной. Пожалуй, и в каждом моём прозаическом произведении на сегодня присутствует его незабвенный образ. При желании, со временем вы всё это прочтёте...
Наши отношения были сложными, но бесконечно интересными. Когда его не стало 20 ноября 2020 г., я почувствовал глубокое одиночество. Моя муза умерла.

Владыко, и я скучаю.

Сегодня Мусоргский — гений официально признанный во всём мире. Глядя на причудливый репинский портрет, мало кто задумывается и понимает как природному гению жилось с радушными современниками в Петербурге.
Один слышал про «Савишну», другой наткнётся на малопонятное упоминание о юродстве самого композитора... Но кто всерьёз понимает какое поношение сопровождало бессмертного автора и новатора? Что заставило его прятаться за маской юродства и находить утешение в пьянстве?


— Господи! прости наши прегрешения! — вдруг раздалось в соседней комнате.

— Слышите! слышите! кажется, он говорит! — как-то испуганно засуетился Неуважай-Корыто.

— Да; а что?

— Он никогда… никогда не говорит! Это новость! Василий Иваныч! батюшка! что с вами?

— Му-у-у!

— Вот это — так! Он всегда выражает свои ощущения простыми звуками! Иногда это очень оригинально выходит. Однажды он вдруг крикнул: «ЫЫ!» — и что бы вы думали! сейчас же после этого сел за фортепьяно и импровизировал свою бессмертную буффонаду: «Извозчик, в темную ночь отыскивающий потерянный кнут»! (С-Щ «Неоконченные беседы»).


Петербуржцы не просто не принимали его творчества. Они поносили его, как личность. Его святая вера в новое, «неитальянское» музыкальное искусство делала Мусоргского в глазах общества неспособной к изъяснению на человеческом языке скотиной.


В те времена все строго воспитанные в наркотически-сладких звуках романтизма наши опекуны музыкальных вкусов даже не удостаивали запомнить имя тогда уже вполне определившегося родного гения. И даже такой излюбленный популярный писатель, как Салтыков-Щедрин, на вопрос поклонников Мусоргского, интересовавшихся его мнением о Мусоргском и полагавших, что он почувствует близкое своей натуре в звуках создателя новой комической музыки, ответил едкой карикатурой своего сатирического пера. Весь Петербург читал этот пасквиль на молодой талант, закисая от смеха; смешно рассказывалось, как некий громкий эстет выставил на суд знатоков свой доморощенный талант и как сей едва-едва протрезвевший талант промычал свою новую арию на гражданскую тему: об извозчике, потерявшем кнут. Но я все-таки обратился к Пороховщикову с просьбой разрешить мне прибавить в группу русских музыкантов Мусоргского и Бородина.

— Вот еще! Вы всякий мусор будете сметать в эту картину! Мой список имен музыкантов выработан самим Николаем Рубинштейном, и я не смею ни прибавить, ни убавить ни одного имени из списка, данного вам… (Илья Репин «Далёкое близкое»).


Мусоргскому доставалось от всех: от друга Балакирева, от соратника Кюи — это всё, конечно, великие мастера, не чета Петровичу. Даже Даргомыжский излагал некоторые недоумения. Я часто бывал собеседником артистов, готовых «всё бросить» из-за какой-нибудь неталантливой критической заметки или профанного отзыва графолюбивого театрала. Всё бросить из-за нескольких строк!.. Мои советы «ничего о себе не читать», как правило не действуют, артистам хочется о себе читать: сочетаясь в моменты творчества с высшими материями, теряя силы, истощая физиологический ресурс, художник испытывает сложнейшую гамму осознанных и неосознанных переживаний и нуждается хоть в каком-то признании. Гения же Мусоргского поносили «закисая от смеха», считая это хорошим тоном разбирающегося человека. Если он о себе не читал, то ему непременно зачитывали пестовавшие его «собратья», мало чем отличавшиеся в этом вопросе от толпы городских знатоков. Упомянутый выше «друг» Цезарь и вовсе предпочитал критиковать Мусоргского пером и публично... Известно какой раной это отозвалось в сердце природного гения. Искренне восхищаюсь тем, что его духа хватило на «Хованщину».

Мусоргскому досталось и после смерти.

Бас Евгений Нестеренко, ссылаясь на документы, утверждал:

Абсолютно точно доказано — утрачены останки двух гениев — Мусоргского и Бородина. Проложили теплотрассу прямо по захоронениям! И прикрыли пешеходной дорожкой... (М.М. Бабалова «Оперные звёзды крупным планом»).

Говоря об этом, Евгений Евгеньевич добавлял, что правда никому не нужна.

Знакомясь с известным портретом, один потешается над пьяницей, иной сочувствует больному, мне же открывается измученный праведник, уставший защищаться от натиска улюлюкающей толпы.


Сколько надо иметь мужества художнику, чтобы настоять на своем вкусе и не испортить картины по указкам досужих критиков-знатоков, повелителей, покупателей и заказчиков! (Илья Репин «Далёкое близкое»).

По следам Хованщины

Серов зашел как-то в мае, и неожиданно, – так как это было очень на него непохоже, – сказал, что хотел бы показать мне оконченного им Петра. Мы отправились к Храму Спасителя, напротив которого, в доме Голофтеева, Серовы тогда жили, и по дороге он рассказал мне о своем понимании Петра. «Обидно, – говорил, он – что его, этого человека, в котором не было ни на йоту слащавости, опереточности, всегда изображают каким-то оперным героем и красавцем. A он был страшный, длинный, на слабых, тоненьких ножках и с такой маленькой, по отношению ко всему туловищу, головой, что больше должен был походить на какое-то чучело, чем на живого человека. Кроме того, он страдал от постоянного тика и поэтому вечно строил «рожи»: подмигивал, дергал ртом, водил носом и тряс подбородком. При этом ходил огромными шагами, и все его спутники вынуждены были следовать за ним бегом. Воображаю, каким чудовищем казался этот человек иностранцам, и как страшен был он тогдашним петербуржцам. Идет такое страшилище, с постоянно дергающейся головой, увидит его рабочий и хлоп на колени. А Петр его тут же на месте дубинкой по голове ошарашит: «Будешь знать, как поклонами заниматься вместо того, чтобы работать»! У того и дух вон. Идет дальше, а другой рабочий, не будь дурак, смекнул, что не надо и виду подавать будто царя признал, и не отрывается от работы. Петр прямо на него и той же дубинкой укладывает и этого на месте: «Будешь знать, как царя не признавать». Какая уж тут опера! Страшный человек». Когда мы вошли в его рабочую комнату, и я увидел на мольберте Петра, я понял, какую «страшную» картину написал Серов, и мне стало ясно, что это произведение одно из самых великих в истории русского искусства. Я подумал про себя: если этот человек не написал второй «Девочки с персиками» и новой «Девушки, освещенной солнцем», то он сделал нечто большее, – такого подлинного Петра, какого мы до того не видали. Не знаю, увидим ли еще.

Игорь Грабарь «Валентин Серов»

Владыка Иов был настоящим столпом Православия. Свет его покрытой благородной патиной лампады неугасимо теплился, превращая земной елей в небесную жертву. Его духовный авторитет был неоспорим. Он был глыбой, непроходимым рифом в волнующемся океане мирского бытия. На этот камень веры однажды наехал мой корабль, и я по-христиански счастлив, что сокрушившись о скалу, задержался на ней. Исполненный трепета, я был готов оставить всё мирское и ждал лишь воли духоносного владыки. Седовласый старец принял меня в клир своей епархии, но благословил не оставлять оперного искусства. Так я стал совмещать церковную, театральную и научную деятельности. Я не знаю была то случайность, или духом архипастырь прозревал, что мне предназначено другое, но реши он тогда иначе, вы бы не читали теперь этих строк оперного баса.

Не раз я становился свидетелем необъяснимого. Однажды на службе, после увлекательной премьеры, мысли унесли меня из алтаря. Я перенёсся к красивому моменту спектакля, где была хорошо поставлена некая сцена с моим участием... Своего отсутствия на богослужении я ничем не выдал. Никогда не отвлекавшийся от молитвы, архиерей вдруг остановился и медленно повернулся ко мне. Я встретил его пристальный, пробивающий до позвоночника взор. Сделав два несмелых шага к архиерею, я спросил: «владыко?»... Митрополит молчал. Ничего не сказав, он вернулся к молитве. Но говорить было уже не нужно... Помню, как у архиерея просили молитв для ребёнка, который «скорее всего умрёт». Через время, как бы между делом, святитель осведомился о здоровье чудом исцелившегося дитя. Владыке ответили, что «повезло с врачом»... Мне же повезло всё это замечать.

Этому архиерею я посвятил немало самых возвышенных строк, но ни в коем случае не дерзнул бы называть его своей «музой». То был «титан». Под скромной рясой в нём таилось ослепительное сиянье «Гелиоса». Какие уж там «музы»... Я даже молитв его просить боялся. Святитель внушал истинный благоговейный страх — ту самую, неотъемлемую часть «страха Божия», без которой невозможно прикосновение к святыне. Трепетая, я без преувеличения чувствовал себя листиком, колыхающимся от библейского дуновения. Позже мы, отцы, замечали, что «если бы владыка хоть раз позволил себе поговорить с нами так, как его преемник, мы бы поседели в одно мгновение». Такова встреча с настоящим — оно величественно не менее, чем страшно.

Владыка умер 1 декабря 2020 г. Я скорбел, но без отчаяния... Ибо свет истины, сокрытый в нём, наконец освободился.

Храня в сердце строгий образ моего святителя, я часто еле слышно напеваю на русском языке этот отрывок из оперного прощания Сенеки:

«Кратки смертные муки. Словно вздох,
из груди вырвется дух мой,
покидая приют, где так долго он прожил
гостем чужестранным...
и улетит на Олимп, где узнает,
в чём счастье истинное».


Mori, mori felice!