Вот есть такое выражение — «пена дней».

А есть ещё философ, немец Слоттердайк, не поленившийся написать три тома, назвав их «Сферы»: «Пузыри», «Глобусы» и «Пена».

А ещё я вот о чём подумал: ведь смысл мы находим в том, чтобы предоставить по результату своей работы кому-либо очередной «чёрный ящик». Чтобы пользующийся им не вдавался в подробности, как оно работает внутри, и имел дело только с ручками, получая ожидаемый результат на выходе. Чтобы, если я кофеман-любитель, я нажал на кнопку, получил свой кофе и не решал проблемы с нужным уровнем давления, температуры, жесткости воды, величиной помола, временем пролива и прочими переменными. А после — занялся делами, скорее всего тоже направленными на то, чтобы уже кто-то другой воспользовался моим черным ящиком, а освободившееся время направил на свои дела.

Как работает машина для большинства людей? Как работает интернет для многих? Мы нажимаем на ручку «попросить плотника сделать стул», и получаем стул.

То есть по сути мы живём на поверхности другими обеспеченных пузырей, взаимодействуя только с их поверхностью. Для некоторых из нас жизнь проходит внутри пузыря кофемашины или внутри плотнического дела — когда существование зависит от того, как хорошо понимаешь происходящие внутри процессы, когда готов обеспечить их безошибочный контроль. Некоторые из нас делают кофемашины и живут ими. Некоторые делают хороший кофе и каждый раз заново решают эти проблемы за нас. Жизнь тех, кто платит им деньги, проходит в каком-то другом пузыре. Жизнь женщин, когда-то в прошлом идущих стирать бельё на реку, проходила у реки во время стирки — будь то пение, разговор или молчаливая стирка. Теперь мы кидаем бельё в стиральную машину и наша жизнь ушла в другое место.

Всё это похоже на пену, взбиваемую людьми, поднимающую новые поколения… куда? Куда-то, не суть. Главное, мы на поверхности этой пены.

Может это имел в виду Слоттердайк? Я не знаю — успел прочитать только 100 страниц, да и те несколько лет назад.

Но нравилось.

Нужно более пристальное внимание обратить на то, что разворачивание нашей психики немногим отличается от роста растений.

У растения будто есть сокрытый внутри праобраз, воплощением которого оно, встречаясь как конкретная особь с уникальными для неё препятствиями, стремится стать. Так каждое растение становится неповторимым.

В психопрактике бонсай, заключающейся в хирургическом/авторитарном/запретительном вмешательстве в естественный рост растения с целью достижения им определённой формы, грубейшей ошибкой считается появление на растении-воспитаннике шрамов, следов неумелых попыток придать ему форму. При переносе этой практики на человека таким бонсаем становится ребёнок, а не всегда осознающими последствия своих вмешательств «мастерами» — его родители.

Это не сообщение в духе «вот смотрите, человек не далеко ушёл от растений», а отмечание в чем-то большем, чем является человек, тех черт, которые он унаследовал от растений. Я мыслю нас как вышедших из чего-то единого.

Где-то далеко в прошлом то, что в итоге стало мной, пошло по более быстрому пути, и растения теперь в моей перцепции почти не движутся. Я с течением времени принял другую форму — форму, самоподдерживающуюся на более высокой скорости. Растение же может позволить себе жить медленнее.

Но если всего лишь посмотреть таймлапс роста растений, уже можно ощутить, что у них просто другая скорость. Смог ли бы я отличить растение от сознательного существа, если бы оно соперничало со мной в скорости? То, что живет с моей скоростью — я, что живет со скоростью растения — растение. Это не значит, что кто-то из нас лучше или хуже, это разные способы бытия.

Тело становится вместилищем Я по какой-то причине, и желательно бы знать, по какой. Так получилось, что я оказался в/поместил себя/возможен в теле человека, но не возможен в растении. Я даже невозможен в теле другого человека. Почему?

Психика также стремится к идеальному своему воплощению, как и растение. Нам только не так очевидны шрамы, остающиеся на ней в процессе взросления — по недосмотру ли растивших, по результату влияния среды или же по нашей неосмотрительности. Это было бы лучше видно «из другого измерения», каким в отношениях растение-человек является скоростное.

Хотелось бы сделать акцент на выживаемости психики, в этом также подобной растению: она переживет любое издевательство и до последнего будет пытаться воплотить свой идеал, идеал целостности. Для стороннего взгляда это может приобрести черты уродства, но это то, чем она становится под агрессивным влиянием среды.

Скорее всего то, что я считаю собой, и то, что отличает людей от животных, — это несуществующее нечто, что я создал сам, или создало себя само. Я положил себе начало в каком-то другом измерении и пытаюсь себе же это объяснить. Что есть такое, что присутствует явно не здесь и не в том, что я вижу, но позволяет мне считать, будто я существую? Будто Я существую, а не моё тело.

Что остается неизменным для нас как для людей, — что наши жизни разворачиваются в пространстве историй — о нас ли, о наших предках, или о медиаперсонах любой величины. Истории нас делают людьми. О чем же мы рассказываем истории, собираясь в небольшом кругу? Что интересует нас в происходящем?

Так можно делить время (историческое время, исторические периоды) — по преобладанию рассказываемых историй: про воплощения природных сил, про покровителей ремёсел, про абстрактного творца, про безличные физические законы. Но о чём бы мы ни говорили, хотелось бы, чтобы это приводило к взаимопониманию. А оно возможно только на основе присутствующего в жизни каждого.

Сможем ли мы найти такое? Какие истории одинаково внимательно захочет слушать и индиец, и индеец, и дикарь, и кандидат наук?

Или же нам надо найти язык, на котором любой смог бы понять любого? Возможно, язык не столь состоящий из слов, сколь телесный, жестовый, из взглядов — всё вместе. Смогла бы стать таким языком внимательность?

Внимательность – это язык, на котором человек говорит с собою. На этом же языке можно попытаться поговорить и с ним. О чем? Друг о друге, о том, что интересно каждому из нас, о том, что каждый из нас знает, о том, что чувствует. История другого — это и моя история, это история о нас. Хотя бы потому, что мы — два представителя одного вида.

Самая большая моя ценность — опыт; его не станет меньше, если я им поделюсь. Зато я только обрету, если пойму имеющего другой. И почему вдруг разные (услышанные нами) истории должны нам помешать?

Жизнь — это напряжение вплоть до понимания его в физическом смысле. Пока в моём теле есть напряжение, пока по нему бежит ток, я живу.

Конечно, этим не ограничивается. Если «вплоть» — это физика, то «от» — психика, или содержание внутреннего переживания. Часто я так живу, что потом не называю это жизнью, но есть моменты (или периоды), и это — «настоящая» жизнь! Причем, значимых различий в физике я могу и не найти, а ощущения останутся неопровержимы.

Где-то здесь уже наипервейшее противоречие: непередаваемого наслаждения во время «настоящей» жизни и вынужденного напряжения, что необходимо, чтобы испытывать его чаще.

Метафору жизни как сна, от которого нужно пробудиться, встречающуюся, к примеру, в буддизме и многих других идеологиях, неплохо раскрывает также образ жизни с минимальным напряжением, как бы следование течению; болтание в проруби. В то время как образ постоянного напряжения в попытке взять жизнь в свои руки раскрывает метафору бодрствования.

Мы сами приближаем смерть, устав от жизни, пустив её на самотёк, не принимая в ней участия. Механизм здесь тот же, что и у усталости от нелюбимой работы. Ведь нелюбимая работа требует гораздо больше сил, чем это реально нужно, чтобы её выполнить. А ощущение бессилия, приходящее ей на смену, свидетельствует, что мы заняты не нашим делом. И в итоге: «Вы там сами разберитесь, а я тут полежу».

Мы как тяжелоатлет, что в жиме лёжа взял предельный вес без страховки, — застыли в равновесии собственных усилий и силы тяжести, опускающей штангу прямо на горло.

Я уверен, если любого человека выслушивать как обладающего мудростью жить так, как он живёт, можно услышать много мудрого.

Грубо говоря, просветлённая личность — это социальный конструкт.

Допустим, у нас есть подходящий кандидат — человек, уже обладающий некоторыми необходимыми качествами. Тогда отношением к нему как к особенному существу мы помогаем ему стать им. Это похоже на лесть, но лесть в общественных интересах. В этом случае мы, обыватели, привыкшие мыслить и существовать в общественном поле, создаем как бы тепличные условия для возникновения мышления, выходящего за границы этого общественного поля. То есть мы, запутавшиеся в лабиринтах сложности, приходим к такому тепличному существу со своими вопросами и получаем на них парадоксально простые ответы — ответы, иногда звучащие в наших головах и изнутри, но в этом случае не производящие должного эффекта, не воспринимающиеся как удовлетворительные, как когда их произносит глубоко убежденный человек, свободный от загрязнений быта. Почему он так убеждён? Потому что он не вынуждён постоянно воплощать их в жизнь. Он не сталкивается со всей сложностью бытия, когда никто, а в том числе и ты, не считает тебя просветлённым. Таким образом, если не грешить против истины, наши мудрецы от религии, кем бы они ни были, с тех пор, как были признаны имеющими авторитет давать советы в области психического здоровья, проходят игру на пониженной сложности.

Экстремальным примером того, о чем я говорю, является Далай-лама в буддизме. Экстремальным, потому что его формирование полностью зависело от буддийской общины. Представьте себе ситуацию, когда вы с самого раннего возраста воспринимаетесь как инкарнация предыдущего Далай-ламы. Всю свою жизнь вы были свидетелем если не подобострастного, то хотя бы уважительного к вам отношения. Ваши слова изначально имеют вес, а не приобретают их после критического к ним отношения. По сути вы ничего не сделали, но по умолчанию являетесь главой огромной организации. Часто люди с жадностью ждут вашего следующего слова. Мне кажется, любой, имеющий такой опыт, будет слегка напоминать Далай-ламу. То есть почему бы не воспринимать Далай-ламу как проект буддизма, как его некоторого рода высказывание о человеческой психике в её динамике и с её историей, как его манифест «мы сами воспитаем себе главу». Одновременно он и квинтэссенция всего учения, воплотившегося в человеке: для того, чтобы узнать, в каком состоянии находится буддизм, достаточно посмотреть на воспитанного им человека.

Похоже, мы нуждаемся в подобных институтах. В нашем общественном теле это специальный орган, ответственный за ориентацию в метапространстве.

Человек гордится технологиями и меряет удобство их наличием. Технологии якобы сохраняют ему время.

Время проходит и мы спрашиваем себя: а что произошло? Чем занимались мы всё это время? Если технологии служат человеку упрощением взаимодействий с миром, то в один момент он может обнаружить себя ненужной прослойкой между сообщающимися вещами — деталями уже неподвластного ему механизма. А может и не обнаружить — в пессимистическом сценарии, когда обнаруживать уже некому.

Индийский брахман I-ого тысячелетия до нашей эры держал в памяти священный текст Вед объёмом в несколько книг, — сейчас это кажется излишним, ведь интернет всегда где-то рядом. Смею предположить, что в человеческом смысле индийский брахман больше существовал, чем человек технологичный. Пространство присутствия, обеспечиваемое индийским брахманом, не идёт ни в какое сравнение с пространством присутствия человека технологий, которому даже для управления вниманием нужен внешний механизм. В этом смысле можно было бы говорить об обмельчании человеческого в человеке — почти как если бы на всех людей была одна душа, и, чем больше людей, тем меньше души достаётся каждому.

Мир есть, и это повод сменить позу. Считаем мы, и движемся.

Иль движемся, а уже потом весь мир становится и в нём мы что-то там считаем?

Или: Я есть, и это повод сменить позу? Какой-то нарциссизм. Но может и такое.

Или такое: есть повод сменить позу, поэтому я есть.

Сказать вам честно, я не знаю. Но позу мне хотелось бы сменить.

Никогда до переезда в Петербург не думал, какую роль для меня играет ванна. Осмысление собиралось по крупицам, когда я сталкивался с иными практиками её использования: с предварительным набором воды (моя привычка — сидеть внутри в процессе), с восприятием её отсутствия как нормы (принял душ и побежал), или с отношением к ней как к душу (лежать в ванной? увольте!). Особенно странно было представлять съём квартиры без ванны, когда встречал подходящие объявления. Короче, я понял, что приём ванны — это ритуал. И служит он вполне конкретным, отличным от чистоты и гигиены, целям — он служит чистоте ума.

Ванная комната наполняется шумом воды, в нём тонут дневные заботы. Сама ванна — тёплой водой, в ней обретает невесомость тело. Температура — чтобы расслабило.

Тело ублажено.

Драгоценные минуты свободы от тела.

Ощущение — подобно медитации, хотя в детстве я бы такого сравнения не провёл. Только через десяток лет я в первый раз помедитирую и где-то в то же время узнаю о Джоне Лилли, изобретателе флоатинга — по сути, технологически и теоретически усовершенствованном моём интуитивном методе. Даже удивит: как можно столько времени «практиковать» и не видеть параллелей с условиями зародыша в утробе матери?

Кульминацией моего ванного ритуала становилось погружение в воду с головой, с зажатым носом, вверх спиной, не дыша, обрезав шумы, расслабившись, уйдя на дно психики. Ощущение, какое испытываешь, выныривая, — чисто ощущение от Петербурга весной: долгая задержка дыхания позади, сейчас — чувство свежести, обновлённое восприятие, жажда жизни и желание вздохнуть полной грудью.

Скоро погружение.

Хотелось бы коснуться ещё одной особенности объясняющих миропорядок идей, самой по себе вполне обоснованной, но в силу специфики её воздействия на сознание порождающей бесконечные спекуляции. Я говорю о представлении, что всё на самом деле не так, как мы это видим.

В действительности нельзя начать иначе: настоящая реальность, если таковая вообще имеется, — это не то, что мы «видим» сразу. Мы — ограниченные существа, обладающие лишь отфильтрованной и опосредованной информацией о мире, нам, как сознающим существам, она предъявлена уже обработанной. Либо мы видим не всё, либо не так, но скорее — и то, и другое. Между вещами и процессами есть незримые связи: от непредсказуемого влияния друг на друга до родства во внутренней сущности. Имея такую предустановку и даже ничего не зная о мире, уже можно начать его как-то понимать. Безусловно, это большой плюс, но есть и отягчающие. Предполагаю, что к началу этого длинного пути усложнения картины мира нас подвёл присущий нам эссенциализм.

Вернемся к тому, с чего начали: к эффекту сдвига парадигмы, производимого заразными, а потому великими, метаидеями. Смотрите сами: «в мире 26 измерений» (одна из версий теории струн), «мы живем в компьютерной симуляции» (теория симуляции), «нет ни самостоятельных сущностей, ни первопричины; мир пуст, и пустота пуста» (буддизм), «кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет её» (христианство), «наш привычный мир — коллективная иллюзия» (теория прогнозирующего кодирования) и так далее. Доходит до смешного. К примеру, в сайентологии по достижении определённого уровня посвящения узнаёшь целую космическую оперу с императором Ксену и пришельцами, вселяющимися в людей, что те ощущают как болезни и страхи, для избавления от которых и нужны сеансы оддитинга, одной из главных практик учения.

Так вот, похоже, что один этот «сдвиг парадигмы» способен подчинить идее, которой служит, всё сознание: там работает какая-то смесь из причастности к истине, сопричастности знанию избранных, воодушевления, удивления, очарованности, возбуждения, ощущения раскрытых глаз и бог знает чего ещё. Идея, пользующаяся таким хаком, будто высвобождает энергию в психике, которой иногда хватает, чтобы рассказать другу, иногда — разузнать поподробнее, а в редких случаях — круто изменить жизнь.

И да.

Ещё хотелось бы, чтобы общение велось в обе стороны, поэтому с недавних пор к каждому посту есть возможность оставить комментарий.

У нас в языке есть словосочетание — «царь и бог». Употребляется, когда нужно подчеркнуть, что как названный царибогом захочет, так оно и будет. В нём имплицитно содержится образ Бога-вершителя судеб, Бога-управителя, Бога-ангажированного судьи.

А в культуре есть ценность — увеличение возможностей влияния, всевластие хотя бы в ограниченной сфере ответственности, то есть — приближение к позиции царя и бога.

Но, если мы попробуем представить волю Бога, не было бы этой волей, раз уж он снизошёл до творения, понаблюдать за своим творением со стороны? Разве позволит себе всемогущий Бог создать нечто, что постоянно требует корректирующего вмешательства, иначе — неидеальное? Или именно в этом его «всемогущество» — позволить себе брак? Или же это игра, развлечение?

Интересным выходом бы было представить мир как перманентное становление — ведь и мысль (представление) занимает какое-то время. Мысль последовательна, а потому, начав её мыслить, нельзя заранее знать её конец, как нельзя заранее знать, с какими затруднениями она столкнётся в процессе. Хотя последовательна ли мысль Бога? Как бы оно ни было, проживаем мы её последовательно, а потому неизбежно сталкиваемся с несовершенством.

Всегда можно отмахнуться от подобных вопросов просто сказав, что Бог не познаваем, а уж тем более — его мыслительный процесс или его процесс представления мира. Но мы бы не были людьми, если бы это нас остановило.

Короче совсем не божественна позиция, где нужно повелевать и управлять, беспокоиться и оберегать, думать за остальных, как им будет лучше. Не лучше ли, оставаясь незамеченным, безликим наблюдателем расположиться на божественном диване с бесконечным ведром поп-корна и смотреть величайший сериал из когда-либо сделанных?

Кто же с такой точки зрения приблизился к Богу ближе всего?

В эти коронавирусные времена резко увеличилось число удалёнщиков, а значит и тех, кто испытал на себе проникновение работы в пространство личной жизни. Эти люди столкнулись не только с новой для себя проблемой, но также и с возможностью изменить устоявшиеся взаимоотношения с обеими. На фоне этого глобального процесса мне в голову пришла идея перевёрнутого мира: что, если бы работа и личная жизнь, оставаясь для обывателя разными сферами, поменялись бы местами?

Тогда весь «рабочий» день был бы предоставлен человеку, но к 5-ти - 7-ми часам вечера — будь добр приступить к своим обязанностям. Конечно, есть профессии, не вписывающиеся в такой распорядок, но так они есть и в «классической» схеме — не они определяют образ рабочей недели в культуре и паттерны поведения большинства. Поэтому, не беря их в расчёт, просто несколько фантазий о том, как перевёрнутое расписание могло бы повлиять на восприятие жизни.

Первое, что приходит в голову: как-то поздновато начинается рабочий день, ведь там и отдыхать уже пора. Однако это взгляд из старой парадигмы, где днем — работа, вечером — диван. Не таков наш человек. Настоящая работа человека — наладить свою жизнь. Именно поэтому мы даём ему самое подходящее для этого время. Гулять и видеть дневной свет, общаться и заряжать себя энергией, планировать жизнь и решать свои проблемы. Психологическое здоровье — вот его максима. Свободная сильная воля — вот его природа. Активность в реализации своих идей — вот его проявление.

Не станет пить и употреблять наш человек — вечером работа. А коли жизнь налажена, сил хватает и на неё. И потому первым свидетельством дисгармонии для него становится упадок сил, мешающий работе. Но общество понимающе смотрит на возможное временное снижение работоспособности, потому что знает: не рабское выполнение труда настоящий двигатель прогресса и экономики, а здоровая деятельность здоровых людей в дневное время.

Надёжно защищен наш человек и от переработок — уж позади активный личный день, работа гладко стелет усталость, и после неё остался только сон. А чем позднее ляжешь, тем меньше времени на жизнь. И потому аки ребёнок спит наш человек, сладко спит.

Похоже, что как ни уникальна была бы каждая конкретная личность, в жизни любой из них есть такие же вполне конкретные «слоты отношений». Изнутри головы видишь уникальность каждого, с кем встретишься, — снаружи же, со стороны, видится, что близкие люди, меняясь со временем, сохраняют некоторую структуру отношения к центру, каким является голова, откуда вышло Я. Иными словами они занимают слот отношения-ко-мне.

К примеру: душевный весёлый жизнерадостный активный близкий друг, с которым мы как-то понимаем друг друга, но похоже, не совсем. Как бы ни вильнула моя жизнь, а были изменения несколько раз менявшие окружение полностью, откуда-то берется жизнерадостный активный друг. И это именно конфигурация: двух таких слотов, окажись они в поле активного внимания, было бы много — допустим, для себя бы я назвал это «не люблю спешить». То есть понятно: был бы я весёлым жизнерадостным активным, давно бы уже что-то с ним делал. А где-то есть целое общество весёлых и активных людей! Они там многого хотят, готовы друг с другом что-то делать, решают ответственные вопросы, много передвигаются и тем живут. А я с ними не живу. У меня для них только один слот. Своё устойчивое место находят они в других местах, не рядом со мной. Ход от отрицания мне говорит: я — другое, ход от существования: я тот, кому и делец не чужд. А тут и до определения моего слота недалеко: делец, кому и мыслитель временами мил. Ведь есть же мир, где остаётся активность без мышления. То есть: мышление не есть активность, но есть сочетание (сумма) активности и мышления, что знаем из опыта, а потому возможна и разность, чей результат либо только активность, либо только мышление.

Последним хотелось обнажить скелет суждения, от чего тут же заметно снизилась его жизнеспособность. Получился пример, к чему приводит мышление без активности: строгость без уверенности, что будет считано. Такого не хочу. А потому и слот с активностью имею.

В целом это похоже на психическую гравитацию: представьте людей на месте тех шаров, которыми она визуализируется на натянутой ткани-плоскости, и получите примерно то, что имеется в виду. Есть и разного вида скопления вокруг медиаперсон различного пошиба, и разбитые жизнью астероиды, и чёрные дыры, и астероидные кольца, и сверхновые, и люди-кометы — много чего есть.

Лучший способ собрать себя заново – это подобрать достаточное количество воспоминаний о себе таком, каком хотелось бы вспоминать. Будто память состоит из набора позиций, полностью заполнив которые, дальше начинаешь достраивать уже без неё. Таким же способом работает умело собранная серия фотографий: из неё создаётся ощущение истории или рассказа, хотя сами фотографии могут не содержать в себе единства времени, места или действия. Когда я смотрю фотоальбом, меня заполняют воспоминания, образы и ощущения, которых на рассматриваемых фотографиях уже нет. Собственно для этого я их и рассматриваю. Но в своей голове, имея дело с таким же образом составленными фотоальбомами, я не всегда осознаю, что это именно альбомы, почти всегда собранные умелым алгоритмом, а не мной, и что это скорее всего уже не моя жизнь. Влияние моей жизни всегда дано мне в самочувствии, наиболее полном источнике информации о всех моих прошлых состояниях. Кино же показывают тому, кому оно нужно. Но как мне узнать, нужно оно или нет, иначе, чем заглянуть в самочувствие? То есть самочувствие первично, это то, с чем нужно научиться работать каждому. Это потом уже, после научения его интерпретации, появляется способность выбирать, а вместе с выбором и мыслящее существо.

Научившись чуть большему, проверять свои же основы на вшивость — вот какое нужно держать равнение.

Отсюда и далеко идущий вывод: не может быть никакой совершенной реализации, пока ты такого рода существо, пока такие процессы служат тебе основой.

Возможно ли поменять основу существования для существа?

Если вы живёте в Питере и бывали на Приморской, то могли обратить внимание на длинный дом, расположившийся вдоль Новосмоленской набережной. Выглядит он максимально по-советски, со сталинскими нотками: строгая простая геометричность сочетается в нём с монументальностью и циклопическими размерами. Живут в нём, конечно, работяги, это сразу видно. Массово живут.

В колоннах этого дома есть углубления — как бы лавки, втопленные в округлые вырезы. Каждый раз, проходя мимо, я думаю: неужели архитектор специально их делал в расчёте, что в ясную погоду там будет скапливаться солнечный свет и что простой советский человек присядет вот так, как я сейчас, насладится моментами усиленного архитекторской задумкой тепла, примет солнечную ванну, почувствует, как гасятся шаги идущих мимо пешеходов в этой выемке, расслабится, — и с новыми силами продолжит строить великое будущее.

Всё похоже на осознанный рассчёт. Кроме одного. Цвета стен. Может, именно поэтому почти все такие выемки до уровня вытяннутой руки криво покрашены какой-то побелкой — ведь чтобы довести до логического завершения описанный мной замысел нужен именно белый, максимально отражающий солнечные лучи, цвет. Ощущение, что красил понимающий, но при этом не имеющий никакого отношения к градостроительству человек, типа Серёги из 9-ого подъезда. Ну или кто-то, как запихивающий пирожки в печку Вовка в Тридевятом царстве, подумал: «И так сойдёт», — и ограничился минимумом усилий, что, конечно, очень по-русски.

Так это выглядит

Если в исторических масштабах времени предполагать человеческое сознание изменчивым и судить по инаковости этого сознания по отношению к сознаниям любых других существ, выходит, оно должно было двигаться через — или: хотя бы изредка испытывая, — иные состояния сознания, чтобы достичь теперешнего. Нужно же вливание иного, чтобы меняться?

Как может придти в голову мысль сделать иначе, чем делал всегда? Может ли это быть чем-то, кроме озарения?

До начала сознания по типу человеческого либо сознания не было, либо оно было другим. Существование вечного человеческого сознания не рассматривается по причине абсолютной абсурдности — наблюдение этого, мягко говоря, не подтверждает. Существование других форм сознания полагается очевидным — не хотелось бы считать любимого кота природным биоавтоматом, — как и не хотелось бы жить в мире, где нет форм неединичного сознания.

Исторически переход в человеческое сознание представляется трудно. Для начала, возможно, стоит выделить два уровня, на которых этот процесс должен проходить: уровень отдельной особи и уровень группы особей. О возможных взаимоотношениях одного с другим во времени стоит подумать отдельно, а сейчас продолжим плыть по течению мысли.

Возможен вариант, когда сознание «спускается» всё ниже по устоявшемуся, а тобишь повторяемому, процессу выживания — тут можно вспомнить примеры более осознанного поведения со стороны группы особей, чем со стороны отдельной особи внутри той же группы: муравейник, пчелиный улей и подобные. В теории представимо, как внутри сознательного муравейника просыпается отдельный муравей и видит себя цельным с тех пор уже и в отрыве от него: достойный антиутопии сюжет.

Полагаю, в случае настолько биототалитарных систем, как этот муравейник, прорыв сознания на уровне муравья вряд ли возможен, хотя мы и не знаем, что бы было при благоприятных условиях среды и достаточном количестве времени — может, и увидели бы муравьиные революции, муравьиные космические корабли и муравьиную музыку с искусством.

Гораздо более вероятен прорыв сознания в особь в других группах: уже ведущих себя осознанно, но предоставляющих больше степеней свободы для отдельной особи. Или хотя бы имеющих больший показатель ценности особи и меньший — её специализации. Все ценны, и в том числе потому, что сочетают в себе несколько умений. Иначе говоря, в группе есть некое понимание, кто с чем лучше других справляется, но есть и стратегии поведения на худой случай. Наличие внутри особи нескольких стратегий (тем самым, почти — нескольких особей) подготавливает фундамент для нахождения подобия внутри самой особи — происходит выделение элементов — элементов, используя которые можно вычислять. До этого подобие вычислялось на уровне группы — а с подобием обеспечивалось и мышление.

Вообще, модульность системы, её способность вычислять, мне кажется основополагающей для образования в ней сознания. Если можно что-то вычислить на группах людей, образующихся в городе, или на любой другой системе, являющейся «органом» города, — можно задумываться и о сознании города.

На данный момент мне представляется, что сознание обретает свой дом там, где есть способ продолжиться. Как обеспечивается этот способ — от этого зависит, сознанием чего оно станет.

Всё движет образ, вагонами за ним — слова.

Смешно ли? Но люди, воспитанные всемирной паутиной, сплели в ней вложенные паутины, назвали соц. сетями — и ближе стали к паукам.

Назойливою мухой образ преследует меня — коварного членистоногого, облюбовавшего квартирные углы и узкие места культуры, плетущего ловушку липкого контента и ждущего добычи в виде лайков и просмотров.

Куда девалось время и внимание? Почему нет сил и ослабела воля? А это прорва пауков вас путает сетями. Что будет, когда закончатся все мухи? Остался ли хоть кто-то, кто был бы без завалящего, но блога? (И автор — тот туда же.)

А паутина — это ведь не только сеть, но и свидетельство застоя: где жизнь — там нету паутины. Ну, или там особая, паучья, жизнь. И смерть — для всякой остальной.

Наверное, приятно, сидя в центре, ощупывать вибрации сети, но я спросил бы каждого, кто метит в это: хотите ли вы быть пауком? Ведь на самом деле это одиноко, и лишь иллюзия общения вас ждёт: вся ваша жизнь — внимание другого, всё — ради сети, здесь нету человека.

Время жизни и судьба звезды определяется её массой. Большинство звёзд почти всю жизнь проводят на стадии так называемой «главной последовательности» — стабильном равновесном состоянии, обеспечивающемся энергией от синтеза гелия из водорода. Когда запасы водорода подойдут к концу, равновесие нарушится и, скорее всего, звезда сначала непомерно раздуется, уничтожив ближайшее окружение, а потом сбросит лишнее и оставит замерзать то, что останется.

Нам повезло: мы в середине жизненного цикла Солнца. Оно светило миллиарды лет и ещё как минимум столько же просветит. Да и жизни наши — мгновение в сравнении с такими временными промежутками. Поэтому образованный человек с большим сомнением слушает пророчества доморощенных сектантов о конце света. Он осознаёт возможность попадания в Землю астероида или кометы, но трезво оценивает такую вероятность и не сильно её боится. Если и представит он конец света, то скорее электрического — как какой-нибудь катаклизм или неразумное поведение самих людей приведёт к технологическому регрессу человечества.

Группа людей, живущих с постоянным ощущением грядущего апокалипсиса, в нынешнем научно просвещённом обществе выглядит подозрительно. Сколько таких предсказаний было — даже с точными датами — и ни одно не сбылось, все пережили. Но одно небольшое допущение дало увидеть мне некоторые выгоды такого сознания.

Предположим, мы живём аккурат под конец жизненного цикла нашей звезды. В каком положении мы оказываемся? Ну да, конец света наступит, нет сомнений. Но когда? Через месяц? Через год? Завтра? Да может и через тысячу лет не наступит — что чих в масштабах звёздной жизни! Однако само осознание, что может — и в любой, размытый на все эти тысячи лет, момент — разве это не… воодушевляет что ли?

Нам будто не хватает этой угрозы одновременной и безоговорочной смерти, чтобы перерезанная «современностью» пуповина, соединяющая нас с космосом и вечным, снова была восстановлена. Чтобы обесцененные постмодерном жизни — вот ведь парадокс! — под угрозой смерти вновь обрели смысл. Чтобы перестать уже заниматься пустяками и начать общее дело по спасению — даст Бог, успеем.