Никогда до переезда в Петербург не думал, какую роль для меня играет ванна. Осмысление собиралось по крупицам, когда я сталкивался с иными практиками её использования: с предварительным набором воды (моя привычка — сидеть внутри в процессе), с восприятием её отсутствия как нормы (принял душ и побежал), или с отношением к ней как к душу (лежать в ванной? увольте!). Особенно странно было представлять съём квартиры без ванны, когда встречал подходящие объявления. Короче, я понял, что приём ванны — это ритуал. И служит он вполне конкретным, отличным от чистоты и гигиены, целям — он служит чистоте ума.

Ванная комната наполняется шумом воды, в нём тонут дневные заботы. Сама ванна — тёплой водой, в ней обретает невесомость тело. Температура — чтобы расслабило.

Тело ублажено.

Драгоценные минуты свободы от тела.

Ощущение — подобно медитации, хотя в детстве я бы такого сравнения не провёл. Только через десяток лет я в первый раз помедитирую и где-то в то же время узнаю о Джоне Лилли, изобретателе флоатинга — по сути, технологически и теоретически усовершенствованном моём интуитивном методе. Даже удивит: как можно столько времени «практиковать» и не видеть параллелей с условиями зародыша в утробе матери?

Кульминацией моего ванного ритуала становилось погружение в воду с головой, с зажатым носом, вверх спиной, не дыша, обрезав шумы, расслабившись, уйдя на дно психики. Ощущение, какое испытываешь, выныривая, — чисто ощущение от Петербурга весной: долгая задержка дыхания позади, сейчас — чувство свежести, обновлённое восприятие, жажда жизни и желание вздохнуть полной грудью.

Скоро погружение.

Хотелось бы коснуться ещё одной особенности объясняющих миропорядок идей, самой по себе вполне обоснованной, но в силу специфики её воздействия на сознание порождающей бесконечные спекуляции. Я говорю о представлении, что всё на самом деле не так, как мы это видим.

В действительности нельзя начать иначе: настоящая реальность, если таковая вообще имеется, — это не то, что мы «видим» сразу. Мы — ограниченные существа, обладающие лишь отфильтрованной и опосредованной информацией о мире, нам, как сознающим существам, она предъявлена уже обработанной. Либо мы видим не всё, либо не так, но скорее — и то, и другое. Между вещами и процессами есть незримые связи: от непредсказуемого влияния друг на друга до родства во внутренней сущности. Имея такую предустановку и даже ничего не зная о мире, уже можно начать его как-то понимать. Безусловно, это большой плюс, но есть и отягчающие. Предполагаю, что к началу этого длинного пути усложнения картины мира нас подвёл присущий нам эссенциализм.

Вернемся к тому, с чего начали: к эффекту сдвига парадигмы, производимого заразными, а потому великими, метаидеями. Смотрите сами: «в мире 26 измерений» (одна из версий теории струн), «мы живем в компьютерной симуляции» (теория симуляции), «нет ни самостоятельных сущностей, ни первопричины; мир пуст, и пустота пуста» (буддизм), «кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет её» (христианство), «наш привычный мир — коллективная иллюзия» (теория прогнозирующего кодирования) и так далее. Доходит до смешного. К примеру, в сайентологии по достижении определённого уровня посвящения узнаёшь целую космическую оперу с императором Ксену и пришельцами, вселяющимися в людей, что те ощущают как болезни и страхи, для избавления от которых и нужны сеансы оддитинга, одной из главных практик учения.

Так вот, похоже, что один этот «сдвиг парадигмы» способен подчинить идее, которой служит, всё сознание: там работает какая-то смесь из причастности к истине, сопричастности знанию избранных, воодушевления, удивления, очарованности, возбуждения, ощущения раскрытых глаз и бог знает чего ещё. Идея, пользующаяся таким хаком, будто высвобождает энергию в психике, которой иногда хватает, чтобы рассказать другу, иногда — разузнать поподробнее, а в редких случаях — круто изменить жизнь.

И да.

Ещё хотелось бы, чтобы общение велось в обе стороны, поэтому с недавних пор к каждому посту есть возможность оставить комментарий.

У нас в языке есть словосочетание — «царь и бог». Употребляется, когда нужно подчеркнуть, что как названный царибогом захочет, так оно и будет. В нём имплицитно содержится образ Бога-вершителя судеб, Бога-управителя, Бога-ангажированного судьи.

А в культуре есть ценность — увеличение возможностей влияния, всевластие хотя бы в ограниченной сфере ответственности, то есть — приближение к позиции царя и бога.

Но, если мы попробуем представить волю Бога, не было бы этой волей, раз уж он снизошёл до творения, понаблюдать за своим творением со стороны? Разве позволит себе всемогущий Бог создать нечто, что постоянно требует корректирующего вмешательства, иначе — неидеальное? Или именно в этом его «всемогущество» — позволить себе брак? Или же это игра, развлечение?

Интересным выходом бы было представить мир как перманентное становление — ведь и мысль (представление) занимает какое-то время. Мысль последовательна, а потому, начав её мыслить, нельзя заранее знать её конец, как нельзя заранее знать, с какими затруднениями она столкнётся в процессе. Хотя последовательна ли мысль Бога? Как бы оно ни было, проживаем мы её последовательно, а потому неизбежно сталкиваемся с несовершенством.

Всегда можно отмахнуться от подобных вопросов просто сказав, что Бог не познаваем, а уж тем более — его мыслительный процесс или его процесс представления мира. Но мы бы не были людьми, если бы это нас остановило.

Короче совсем не божественна позиция, где нужно повелевать и управлять, беспокоиться и оберегать, думать за остальных, как им будет лучше. Не лучше ли, оставаясь незамеченным, безликим наблюдателем расположиться на божественном диване с бесконечным ведром поп-корна и смотреть величайший сериал из когда-либо сделанных?

Кто же с такой точки зрения приблизился к Богу ближе всего?

В эти коронавирусные времена резко увеличилось число удалёнщиков, а значит и тех, кто испытал на себе проникновение работы в пространство личной жизни. Эти люди столкнулись не только с новой для себя проблемой, но также и с возможностью изменить устоявшиеся взаимоотношения с обеими. На фоне этого глобального процесса мне в голову пришла идея перевёрнутого мира: что, если бы работа и личная жизнь, оставаясь для обывателя разными сферами, поменялись бы местами?

Тогда весь «рабочий» день был бы предоставлен человеку, но к 5-ти - 7-ми часам вечера — будь добр приступить к своим обязанностям. Конечно, есть профессии, не вписывающиеся в такой распорядок, но так они есть и в «классической» схеме — не они определяют образ рабочей недели в культуре и паттерны поведения большинства. Поэтому, не беря их в расчёт, просто несколько фантазий о том, как перевёрнутое расписание могло бы повлиять на восприятие жизни.

Первое, что приходит в голову: как-то поздновато начинается рабочий день, ведь там и отдыхать уже пора. Однако это взгляд из старой парадигмы, где днем — работа, вечером — диван. Не таков наш человек. Настоящая работа человека — наладить свою жизнь. Именно поэтому мы даём ему самое подходящее для этого время. Гулять и видеть дневной свет, общаться и заряжать себя энергией, планировать жизнь и решать свои проблемы. Психологическое здоровье — вот его максима. Свободная сильная воля — вот его природа. Активность в реализации своих идей — вот его проявление.

Не станет пить и употреблять наш человек — вечером работа. А коли жизнь налажена, сил хватает и на неё. И потому первым свидетельством дисгармонии для него становится упадок сил, мешающий работе. Но общество понимающе смотрит на возможное временное снижение работоспособности, потому что знает: не рабское выполнение труда настоящий двигатель прогресса и экономики, а здоровая деятельность здоровых людей в дневное время.

Надёжно защищен наш человек и от переработок — уж позади активный личный день, работа гладко стелет усталость, и после неё остался только сон. А чем позднее ляжешь, тем меньше времени на жизнь. И потому аки ребёнок спит наш человек, сладко спит.

Похоже, что как ни уникальна была бы каждая конкретная личность, в жизни любой из них есть такие же вполне конкретные «слоты отношений». Изнутри головы видишь уникальность каждого, с кем встретишься, — снаружи же, со стороны, видится, что близкие люди, меняясь со временем, сохраняют некоторую структуру отношения к центру, каким является голова, откуда вышло Я. Иными словами они занимают слот отношения-ко-мне.

К примеру: душевный весёлый жизнерадостный активный близкий друг, с которым мы как-то понимаем друг друга, но похоже, не совсем. Как бы ни вильнула моя жизнь, а были изменения несколько раз менявшие окружение полностью, откуда-то берется жизнерадостный активный друг. И это именно конфигурация: двух таких слотов, окажись они в поле активного внимания, было бы много — допустим, для себя бы я назвал это «не люблю спешить». То есть понятно: был бы я весёлым жизнерадостным активным, давно бы уже что-то с ним делал. А где-то есть целое общество весёлых и активных людей! Они там многого хотят, готовы друг с другом что-то делать, решают ответственные вопросы, много передвигаются и тем живут. А я с ними не живу. У меня для них только один слот. Своё устойчивое место находят они в других местах, не рядом со мной. Ход от отрицания мне говорит: я — другое, ход от существования: я тот, кому и делец не чужд. А тут и до определения моего слота недалеко: делец, кому и мыслитель временами мил. Ведь есть же мир, где остаётся активность без мышления. То есть: мышление не есть активность, но есть сочетание (сумма) активности и мышления, что знаем из опыта, а потому возможна и разность, чей результат либо только активность, либо только мышление.

Последним хотелось обнажить скелет суждения, от чего тут же заметно снизилась его жизнеспособность. Получился пример, к чему приводит мышление без активности: строгость без уверенности, что будет считано. Такого не хочу. А потому и слот с активностью имею.

В целом это похоже на психическую гравитацию: представьте людей на месте тех шаров, которыми она визуализируется на натянутой ткани-плоскости, и получите примерно то, что имеется в виду. Есть и разного вида скопления вокруг медиаперсон различного пошиба, и разбитые жизнью астероиды, и чёрные дыры, и астероидные кольца, и сверхновые, и люди-кометы — много чего есть.

Лучший способ собрать себя заново – это подобрать достаточное количество воспоминаний о себе таком, каком хотелось бы вспоминать. Будто память состоит из набора позиций, полностью заполнив которые, дальше начинаешь достраивать уже без неё. Таким же способом работает умело собранная серия фотографий: из неё создаётся ощущение истории или рассказа, хотя сами фотографии могут не содержать в себе единства времени, места или действия. Когда я смотрю фотоальбом, меня заполняют воспоминания, образы и ощущения, которых на рассматриваемых фотографиях уже нет. Собственно для этого я их и рассматриваю. Но в своей голове, имея дело с таким же образом составленными фотоальбомами, я не всегда осознаю, что это именно альбомы, почти всегда собранные умелым алгоритмом, а не мной, и что это скорее всего уже не моя жизнь. Влияние моей жизни всегда дано мне в самочувствии, наиболее полном источнике информации о всех моих прошлых состояниях. Кино же показывают тому, кому оно нужно. Но как мне узнать, нужно оно или нет, иначе, чем заглянуть в самочувствие? То есть самочувствие первично, это то, с чем нужно научиться работать каждому. Это потом уже, после научения его интерпретации, появляется способность выбирать, а вместе с выбором и мыслящее существо.

Научившись чуть большему, проверять свои же основы на вшивость — вот какое нужно держать равнение.

Отсюда и далеко идущий вывод: не может быть никакой совершенной реализации, пока ты такого рода существо, пока такие процессы служат тебе основой.

Возможно ли поменять основу существования для существа?

Если вы живёте в Питере и бывали на Приморской, то могли обратить внимание на длинный дом, расположившийся вдоль Новосмоленской набережной. Выглядит он максимально по-советски, со сталинскими нотками: строгая простая геометричность сочетается в нём с монументальностью и циклопическими размерами. Живут в нём, конечно, работяги, это сразу видно. Массово живут.

В колоннах этого дома есть углубления — как бы лавки, втопленные в округлые вырезы. Каждый раз, проходя мимо, я думаю: неужели архитектор специально их делал в расчёте, что в ясную погоду там будет скапливаться солнечный свет и что простой советский человек присядет вот так, как я сейчас, насладится моментами усиленного архитекторской задумкой тепла, примет солнечную ванну, почувствует, как гасятся шаги идущих мимо пешеходов в этой выемке, расслабится, — и с новыми силами продолжит строить великое будущее.

Всё похоже на осознанный рассчёт. Кроме одного. Цвета стен. Может, именно поэтому почти все такие выемки до уровня вытяннутой руки криво покрашены какой-то побелкой — ведь чтобы довести до логического завершения описанный мной замысел нужен именно белый, максимально отражающий солнечные лучи, цвет. Ощущение, что красил понимающий, но при этом не имеющий никакого отношения к градостроительству человек, типа Серёги из 9-ого подъезда. Ну или кто-то, как запихивающий пирожки в печку Вовка в Тридевятом царстве, подумал: «И так сойдёт», — и ограничился минимумом усилий, что, конечно, очень по-русски.

Так это выглядит

Если в исторических масштабах времени предполагать человеческое сознание изменчивым и судить по инаковости этого сознания по отношению к сознаниям любых других существ, выходит, оно должно было двигаться через — или: хотя бы изредка испытывая, — иные состояния сознания, чтобы достичь теперешнего. Нужно же вливание иного, чтобы меняться?

Как может придти в голову мысль сделать иначе, чем делал всегда? Может ли это быть чем-то, кроме озарения?

До начала сознания по типу человеческого либо сознания не было, либо оно было другим. Существование вечного человеческого сознания не рассматривается по причине абсолютной абсурдности — наблюдение этого, мягко говоря, не подтверждает. Существование других форм сознания полагается очевидным — не хотелось бы считать любимого кота природным биоавтоматом, — как и не хотелось бы жить в мире, где нет форм неединичного сознания.

Исторически переход в человеческое сознание представляется трудно. Для начала, возможно, стоит выделить два уровня, на которых этот процесс должен проходить: уровень отдельной особи и уровень группы особей. О возможных взаимоотношениях одного с другим во времени стоит подумать отдельно, а сейчас продолжим плыть по течению мысли.

Возможен вариант, когда сознание «спускается» всё ниже по устоявшемуся, а тобишь повторяемому, процессу выживания — тут можно вспомнить примеры более осознанного поведения со стороны группы особей, чем со стороны отдельной особи внутри той же группы: муравейник, пчелиный улей и подобные. В теории представимо, как внутри сознательного муравейника просыпается отдельный муравей и видит себя цельным с тех пор уже и в отрыве от него: достойный антиутопии сюжет.

Полагаю, в случае настолько биототалитарных систем, как этот муравейник, прорыв сознания на уровне муравья вряд ли возможен, хотя мы и не знаем, что бы было при благоприятных условиях среды и достаточном количестве времени — может, и увидели бы муравьиные революции, муравьиные космические корабли и муравьиную музыку с искусством.

Гораздо более вероятен прорыв сознания в особь в других группах: уже ведущих себя осознанно, но предоставляющих больше степеней свободы для отдельной особи. Или хотя бы имеющих больший показатель ценности особи и меньший — её специализации. Все ценны, и в том числе потому, что сочетают в себе несколько умений. Иначе говоря, в группе есть некое понимание, кто с чем лучше других справляется, но есть и стратегии поведения на худой случай. Наличие внутри особи нескольких стратегий (тем самым, почти — нескольких особей) подготавливает фундамент для нахождения подобия внутри самой особи — происходит выделение элементов — элементов, используя которые можно вычислять. До этого подобие вычислялось на уровне группы — а с подобием обеспечивалось и мышление.

Вообще, модульность системы, её способность вычислять, мне кажется основополагающей для образования в ней сознания. Если можно что-то вычислить на группах людей, образующихся в городе, или на любой другой системе, являющейся «органом» города, — можно задумываться и о сознании города.

На данный момент мне представляется, что сознание обретает свой дом там, где есть способ продолжиться. Как обеспечивается этот способ — от этого зависит, сознанием чего оно станет.

Всё движет образ, вагонами за ним — слова.

Смешно ли? Но люди, воспитанные всемирной паутиной, сплели в ней вложенные паутины, назвали соц. сетями — и ближе стали к паукам.

Назойливою мухой образ преследует меня — коварного членистоногого, облюбовавшего квартирные углы и узкие места культуры, плетущего ловушку липкого контента и ждущего добычи в виде лайков и просмотров.

Куда девалось время и внимание? Почему нет сил и ослабела воля? А это прорва пауков вас путает сетями. Что будет, когда закончатся все мухи? Остался ли хоть кто-то, кто был бы без завалящего, но блога? (И автор — тот туда же.)

А паутина — это ведь не только сеть, но и свидетельство застоя: где жизнь — там нету паутины. Ну, или там особая, паучья, жизнь. И смерть — для всякой остальной.

Наверное, приятно, сидя в центре, ощупывать вибрации сети, но я спросил бы каждого, кто метит в это: хотите ли вы быть пауком? Ведь на самом деле это одиноко, и лишь иллюзия общения вас ждёт: вся ваша жизнь — внимание другого, всё — ради сети, здесь нету человека.

Время жизни и судьба звезды определяется её массой. Большинство звёзд почти всю жизнь проводят на стадии так называемой «главной последовательности» — стабильном равновесном состоянии, обеспечивающемся энергией от синтеза гелия из водорода. Когда запасы водорода подойдут к концу, равновесие нарушится и, скорее всего, звезда сначала непомерно раздуется, уничтожив ближайшее окружение, а потом сбросит лишнее и оставит замерзать то, что останется.

Нам повезло: мы в середине жизненного цикла Солнца. Оно светило миллиарды лет и ещё как минимум столько же просветит. Да и жизни наши — мгновение в сравнении с такими временными промежутками. Поэтому образованный человек с большим сомнением слушает пророчества доморощенных сектантов о конце света. Он осознаёт возможность попадания в Землю астероида или кометы, но трезво оценивает такую вероятность и не сильно её боится. Если и представит он конец света, то скорее электрического — как какой-нибудь катаклизм или неразумное поведение самих людей приведёт к технологическому регрессу человечества.

Группа людей, живущих с постоянным ощущением грядущего апокалипсиса, в нынешнем научно просвещённом обществе выглядит подозрительно. Сколько таких предсказаний было — даже с точными датами — и ни одно не сбылось, все пережили. Но одно небольшое допущение дало увидеть мне некоторые выгоды такого сознания.

Предположим, мы живём аккурат под конец жизненного цикла нашей звезды. В каком положении мы оказываемся? Ну да, конец света наступит, нет сомнений. Но когда? Через месяц? Через год? Завтра? Да может и через тысячу лет не наступит — что чих в масштабах звёздной жизни! Однако само осознание, что может — и в любой, размытый на все эти тысячи лет, момент — разве это не… воодушевляет что ли?

Нам будто не хватает этой угрозы одновременной и безоговорочной смерти, чтобы перерезанная «современностью» пуповина, соединяющая нас с космосом и вечным, снова была восстановлена. Чтобы обесцененные постмодерном жизни — вот ведь парадокс! — под угрозой смерти вновь обрели смысл. Чтобы перестать уже заниматься пустяками и начать общее дело по спасению — даст Бог, успеем.

Просто красивые фотографии никому не нужны. Можно анализировать композицию, цвет, свет, оригинальность, хвалить «видение» или вкус фотографа, но, если за снимком ничего не стоит, грош ему цена. Фотографирование превращается в компульсивную мастурбацию на красивые фреймы, способ выразить комплимент сложившейся ситуации и скользнуть мимо с иллюзией соучастия.

Фотография, чтобы быть самоценной, должна либо содержать знакомое, зафиксировав его состояние в моменте прошлого (фотографии себя, друзей или семьи), либо доносить информацию о незнакомом (документальная фотография), либо выражать концепт, идею (фотоискусство). Причём, если соблюдено одно из этих «либо», «красота» становится необязательной, — просто средством дополнительного влияния, искусным инструментом вызова вау-эффекта или гипноза, — иногда даже лишней, вызывающей вопросы об этичности, как виртуозные снимки массовых смертей или военных действий.

Безвкусные, сделанные кривыми руками любительские снимки никогда не потеряют своей актуальности, если на них запечатлён, к примеру, твой сынишка. Информация может быть донесена и без красоты. А чтобы выразить идею часто бывает нужно сделать несколько ничем не примечательных снимков, которые заиграют, если их тщательно отобрать и/или поставить в нужном порядке.

Красота фотографии похожа на атавизм, время Андре Бретона безвозвратно ушло: искусная композиция, магия сложившегося «решающего момента» выглядит ненужной эквилибристикой, пассом базарного фокусника во времена, когда на каждую точку пространства направлено по десятку камер. Поэтому не надо недооценивать роль текста в восприятии фотографии: документальное фото вынуждено иметь сопроводительную статью или комментарий, фотоискусство почти повсеместно работает с описанием, а семейное фото только приобретает от указания хотя бы времени и места съёмки — вспомните эти красные даты в углу, добавлявшиеся мыльницами.

Но я всё-таки не про это. Мне пришла в голову идея фотопроекта, который я что?.. конечно: не буду воплощать. Проект состоит из серии фотографий из больниц и госпиталей, где бы мы собрали информацию о недавних смертях в палатах, о последнем положении тел и головы покойных. Фотографии воспроизводили бы предполагаемый последний вид, представший перед ними. Дополнить проект можно ещё одной серией: из видов, открывающихся умирающим в домашней атмосфере.

Деятельность людей направлена на сглаживание повседневного опыта, подмасливание, обеспечивающее лучшее скольжение времени. Как побочный эффект, образуется и почва для легкомыслия.

Ещё из похороненных идей.

Есть такие видео: камера установлена на локомотив поезда, и мы просто смотрим весь маршрут, — желательно живописный, — как если бы сами ехали в кабине машиниста. Driver’s view, или Cabin view. Вы знаете, наверное. Довольно медитативно. Вот мой фаворит: https://www.youtube.com/watch?v=Mw9qiV7XlFs .

Но почему бы не пойти дальше? Почему бы не взять мандалу — из тех, что строят буддисты во время ритуалов — и не снять медленный проход камеры по её линиям, как по рельсам? Надо поэкспериментировать с глубиной резкости и эффектами, к примеру, тилт-шифтом, создающим ощущение кукольности (или миниатюрности) больших предметов — подозреваю, в обратную сторону он тоже сработает, — и найти положение, в котором ощущение целостности красочно-песочно-плоского мира наиболее сильно, а остальное размыто. Хорошо бы придумать зацикливающийся маршрут, чтобы превратить видео в потенциально бесконечное, и… в общем, я бы посмотрел!

По мотивам просмотра прямой трансляции полуфинала Англия — Бельгия.

Понятно, что умение страны играть в футбол состоит также и из умения его показывать, и из умения его понимать и комментировать — из умения донести до любой аудитории смысл того, что происходит на поле. А это и правда интересно: операции атаки и обороны, переход из одной в другую, тактическое противостояние, стратегические маневры, психология влияния, умение динамикой держать территорию, использование уникальных способностей игроков, их индивидуальное поведение, поведение публики, реакция этой публики. За игрой интересно смотреть, когда в неё вовлечён. Тунеядцев, алкоголиков и спортачей вовлекать особо не нужно, они любят любой движ, а вот интеллектуалам нужно что-то дать. Поэтому игра идёт и на уровне тренерских практик, и на уровне бизнес-стратегий команд, и на уровне духа. Когда просмотр игры даёт представление о мире, тогда он и готов выйти на мировой уровень. А в зрелище для миллионов она превращается, когда сами игроки получают удовольствие.

Сборная России на фоне других выглядит проблемным подростком. Но что поделать, если именно этот образ соответствует ей и политически. Наши игроки выходят не на футбол, они идут на смертный бой, нагруженные бременем величия Руси. И мы каждый раз видим, как они погибают за неё на поле брани. И каждый раз у нас вопрос: но как же вы живы, если мы сами видели, как вас убили?

Создаётся впечатление, что есть две Индии.

Одну я знаю исключительно из книг про индийскую философию, про брахманов и Веды, про аскетов в лесу. Индию-колыбель буддизма, Индию с Тадж Махалом, вырвиглаз-цветастую Индию, по которой расхаживает яркосиний трикстер Кришна, пакостит, играет на дуде и развлекается с деревенскими девками. В общем, Волшебную Индию Древности.

Другую — по обмолвкам побывавших в ней знакомых. Мол, это ещё что — вот в Индии настоящий пиздец! Будто каждый раз, когда я в поездках по миру был наблюдателем дна человеческого существования, находился умудрённый опытом человек и говорил: «Это ты ещё Индии не видел!». То есть Индии катастрофической бедности и абсолютного презрения к санитарии. Индии, где живые мешаются с трупами. Современной Индии.

И с первого взгляда ничего особенного: они разнесены во времени, а потому даже не соприкасаются. Но Индия, которую я хочу знать, находится в вечности, а потому возможно и не было другой. Быть может, это культура, в потенциале способная завлечь тебя галлюцинировать на кладбище, посреди разложения и гнили — буквально в них, — галлюцинировать о божественном. Индия, о которой я читаю — это то, что видели и видят полуживые зомби, поедающие червей, или силой воли умирающие от голода философы.

Зарисовка превратилась в демонстрацию возможного расхождения наблюдаемой реальности с тем, что проживается субъективно и не может быть напрямую воспринято наблюдателем.

Все несовпадения с реальностью заведомо проигнорированы.