В эти коронавирусные времена резко увеличилось число удалёнщиков, а значит и тех, кто испытал на себе проникновение работы в пространство личной жизни. Эти люди столкнулись не только с новой для себя проблемой, но также и с возможностью изменить устоявшиеся взаимоотношения с обеими. На фоне этого глобального процесса мне в голову пришла идея перевёрнутого мира: что, если бы работа и личная жизнь, оставаясь для обывателя разными сферами, поменялись бы местами?

Тогда весь «рабочий» день был бы предоставлен человеку, но к 5-ти - 7-ми часам вечера — будь добр приступить к своим обязанностям. Конечно, есть профессии, не вписывающиеся в такой распорядок, но так они есть и в «классической» схеме — не они определяют образ рабочей недели в культуре и паттерны поведения большинства. Поэтому, не беря их в расчёт, просто несколько фантазий о том, как перевёрнутое расписание могло бы повлиять на восприятие жизни.

Первое, что приходит в голову: как-то поздновато начинается рабочий день, ведь там и отдыхать уже пора. Однако это взгляд из старой парадигмы, где днем — работа, вечером — диван. Не таков наш человек. Настоящая работа человека — наладить свою жизнь. Именно поэтому мы даём ему самое подходящее для этого время. Гулять и видеть дневной свет, общаться и заряжать себя энергией, планировать жизнь и решать свои проблемы. Психологическое здоровье — вот его максима. Свободная сильная воля — вот его природа. Активность в реализации своих идей — вот его проявление.

Не станет пить и употреблять наш человек — вечером работа. А коли жизнь налажена, сил хватает и на неё. И потому первым свидетельством дисгармонии для него становится упадок сил, мешающий работе. Но общество понимающе смотрит на возможное временное снижение работоспособности, потому что знает: не рабское выполнение труда настоящий двигатель прогресса и экономики, а здоровая деятельность здоровых людей в дневное время.

Надёжно защищен наш человек и от переработок — уж позади активный личный день, работа гладко стелет усталость, и после неё остался только сон. А чем позднее ляжешь, тем меньше времени на жизнь. И потому аки ребёнок спит наш человек, сладко спит.

Похоже, что как ни уникальна была бы каждая конкретная личность, в жизни любой из них есть такие же вполне конкретные «слоты отношений». Изнутри головы видишь уникальность каждого, с кем встретишься, — снаружи же, со стороны, видится, что близкие люди, меняясь со временем, сохраняют некоторую структуру отношения к центру, каким является голова, откуда вышло Я. Иными словами они занимают слот отношения-ко-мне.

К примеру: душевный весёлый жизнерадостный активный близкий друг, с которым мы как-то понимаем друг друга, но похоже, не совсем. Как бы ни вильнула моя жизнь, а были изменения несколько раз менявшие окружение полностью, откуда-то берется жизнерадостный активный друг. И это именно конфигурация: двух таких слотов, окажись они в поле активного внимания, было бы много — допустим, для себя бы я назвал это «не люблю спешить». То есть понятно: был бы я весёлым жизнерадостным активным, давно бы уже что-то с ним делал. А где-то есть целое общество весёлых и активных людей! Они там многого хотят, готовы друг с другом что-то делать, решают ответственные вопросы, много передвигаются и тем живут. А я с ними не живу. У меня для них только один слот. Своё устойчивое место находят они в других местах, не рядом со мной. Ход от отрицания мне говорит: я — другое, ход от существования: я тот, кому и делец не чужд. А тут и до определения моего слота недалеко: делец, кому и мыслитель временами мил. Ведь есть же мир, где остаётся активность без мышления. То есть: мышление не есть активность, но есть сочетание (сумма) активности и мышления, что знаем из опыта, а потому возможна и разность, чей результат либо только активность, либо только мышление.

Последним хотелось обнажить скелет суждения, от чего тут же заметно снизилась его жизнеспособность. Получился пример, к чему приводит мышление без активности: строгость без уверенности, что будет считано. Такого не хочу. А потому и слот с активностью имею.

В целом это похоже на психическую гравитацию: представьте людей на месте тех шаров, которыми она визуализируется на натянутой ткани-плоскости, и получите примерно то, что имеется в виду. Есть и разного вида скопления вокруг медиаперсон различного пошиба, и разбитые жизнью астероиды, и чёрные дыры, и астероидные кольца, и сверхновые, и люди-кометы — много чего есть.

Лучший способ собрать себя заново – это подобрать достаточное количество воспоминаний о себе таком, каком хотелось бы вспоминать. Будто память состоит из набора позиций, полностью заполнив которые, дальше начинаешь достраивать уже без неё. Таким же способом работает умело собранная серия фотографий: из неё создаётся ощущение истории или рассказа, хотя сами фотографии могут не содержать в себе единства времени, места или действия. Когда я смотрю фотоальбом, меня заполняют воспоминания, образы и ощущения, которых на рассматриваемых фотографиях уже нет. Собственно для этого я их и рассматриваю. Но в своей голове, имея дело с таким же образом составленными фотоальбомами, я не всегда осознаю, что это именно альбомы, почти всегда собранные умелым алгоритмом, а не мной, и что это скорее всего уже не моя жизнь. Влияние моей жизни всегда дано мне в самочувствии, наиболее полном источнике информации о всех моих прошлых состояниях. Кино же показывают тому, кому оно нужно. Но как мне узнать, нужно оно или нет, иначе, чем заглянуть в самочувствие? То есть самочувствие первично, это то, с чем нужно научиться работать каждому. Это потом уже, после научения его интерпретации, появляется способность выбирать, а вместе с выбором и мыслящее существо.

Научившись чуть большему, проверять свои же основы на вшивость — вот какое нужно держать равнение.

Отсюда и далеко идущий вывод: не может быть никакой совершенной реализации, пока ты такого рода существо, пока такие процессы служат тебе основой.

Возможно ли поменять основу существования для существа?

Если вы живёте в Питере и бывали на Приморской, то могли обратить внимание на длинный дом, расположившийся вдоль Новосмоленской набережной. Выглядит он максимально по-советски, со сталинскими нотками: строгая простая геометричность сочетается в нём с монументальностью и циклопическими размерами. Живут в нём, конечно, работяги, это сразу видно. Массово живут.

В колоннах этого дома есть углубления — как бы лавки, втопленные в округлые вырезы. Каждый раз, проходя мимо, я думаю: неужели архитектор специально их делал в расчёте, что в ясную погоду там будет скапливаться солнечный свет и что простой советский человек присядет вот так, как я сейчас, насладится моментами усиленного архитекторской задумкой тепла, примет солнечную ванну, почувствует, как гасятся шаги идущих мимо пешеходов в этой выемке, расслабится, — и с новыми силами продолжит строить великое будущее.

Всё похоже на осознанный рассчёт. Кроме одного. Цвета стен. Может, именно поэтому почти все такие выемки до уровня вытяннутой руки криво покрашены какой-то побелкой — ведь чтобы довести до логического завершения описанный мной замысел нужен именно белый, максимально отражающий солнечные лучи, цвет. Ощущение, что красил понимающий, но при этом не имеющий никакого отношения к градостроительству человек, типа Серёги из 9-ого подъезда. Ну или кто-то, как запихивающий пирожки в печку Вовка в Тридевятом царстве, подумал: «И так сойдёт», — и ограничился минимумом усилий, что, конечно, очень по-русски.

Так это выглядит

Если в исторических масштабах времени предполагать человеческое сознание изменчивым и судить по инаковости этого сознания по отношению к сознаниям любых других существ, выходит, оно должно было двигаться через — или: хотя бы изредка испытывая, — иные состояния сознания, чтобы достичь теперешнего. Нужно же вливание иного, чтобы меняться?

Как может придти в голову мысль сделать иначе, чем делал всегда? Может ли это быть чем-то, кроме озарения?

До начала сознания по типу человеческого либо сознания не было, либо оно было другим. Существование вечного человеческого сознания не рассматривается по причине абсолютной абсурдности — наблюдение этого, мягко говоря, не подтверждает. Существование других форм сознания полагается очевидным — не хотелось бы считать любимого кота природным биоавтоматом, — как и не хотелось бы жить в мире, где нет форм неединичного сознания.

Исторически переход в человеческое сознание представляется трудно. Для начала, возможно, стоит выделить два уровня, на которых этот процесс должен проходить: уровень отдельной особи и уровень группы особей. О возможных взаимоотношениях одного с другим во времени стоит подумать отдельно, а сейчас продолжим плыть по течению мысли.

Возможен вариант, когда сознание «спускается» всё ниже по устоявшемуся, а тобишь повторяемому, процессу выживания — тут можно вспомнить примеры более осознанного поведения со стороны группы особей, чем со стороны отдельной особи внутри той же группы: муравейник, пчелиный улей и подобные. В теории представимо, как внутри сознательного муравейника просыпается отдельный муравей и видит себя цельным с тех пор уже и в отрыве от него: достойный антиутопии сюжет.

Полагаю, в случае настолько биототалитарных систем, как этот муравейник, прорыв сознания на уровне муравья вряд ли возможен, хотя мы и не знаем, что бы было при благоприятных условиях среды и достаточном количестве времени — может, и увидели бы муравьиные революции, муравьиные космические корабли и муравьиную музыку с искусством.

Гораздо более вероятен прорыв сознания в особь в других группах: уже ведущих себя осознанно, но предоставляющих больше степеней свободы для отдельной особи. Или хотя бы имеющих больший показатель ценности особи и меньший — её специализации. Все ценны, и в том числе потому, что сочетают в себе несколько умений. Иначе говоря, в группе есть некое понимание, кто с чем лучше других справляется, но есть и стратегии поведения на худой случай. Наличие внутри особи нескольких стратегий (тем самым, почти — нескольких особей) подготавливает фундамент для нахождения подобия внутри самой особи — происходит выделение элементов — элементов, используя которые можно вычислять. До этого подобие вычислялось на уровне группы — а с подобием обеспечивалось и мышление.

Вообще, модульность системы, её способность вычислять, мне кажется основополагающей для образования в ней сознания. Если можно что-то вычислить на группах людей, образующихся в городе, или на любой другой системе, являющейся «органом» города, — можно задумываться и о сознании города.

На данный момент мне представляется, что сознание обретает свой дом там, где есть способ продолжиться. Как обеспечивается этот способ — от этого зависит, сознанием чего оно станет.

Всё движет образ, вагонами за ним — слова.

Смешно ли? Но люди, воспитанные всемирной паутиной, сплели в ней вложенные паутины, назвали соц. сетями — и ближе стали к паукам.

Назойливою мухой образ преследует меня — коварного членистоногого, облюбовавшего квартирные углы и узкие места культуры, плетущего ловушку липкого контента и ждущего добычи в виде лайков и просмотров.

Куда девалось время и внимание? Почему нет сил и ослабела воля? А это прорва пауков вас путает сетями. Что будет, когда закончатся все мухи? Остался ли хоть кто-то, кто был бы без завалящего, но блога? (И автор — тот туда же.)

А паутина — это ведь не только сеть, но и свидетельство застоя: где жизнь — там нету паутины. Ну, или там особая, паучья, жизнь. И смерть — для всякой остальной.

Наверное, приятно, сидя в центре, ощупывать вибрации сети, но я спросил бы каждого, кто метит в это: хотите ли вы быть пауком? Ведь на самом деле это одиноко, и лишь иллюзия общения вас ждёт: вся ваша жизнь — внимание другого, всё — ради сети, здесь нету человека.

Время жизни и судьба звезды определяется её массой. Большинство звёзд почти всю жизнь проводят на стадии так называемой «главной последовательности» — стабильном равновесном состоянии, обеспечивающемся энергией от синтеза гелия из водорода. Когда запасы водорода подойдут к концу, равновесие нарушится и, скорее всего, звезда сначала непомерно раздуется, уничтожив ближайшее окружение, а потом сбросит лишнее и оставит замерзать то, что останется.

Нам повезло: мы в середине жизненного цикла Солнца. Оно светило миллиарды лет и ещё как минимум столько же просветит. Да и жизни наши — мгновение в сравнении с такими временными промежутками. Поэтому образованный человек с большим сомнением слушает пророчества доморощенных сектантов о конце света. Он осознаёт возможность попадания в Землю астероида или кометы, но трезво оценивает такую вероятность и не сильно её боится. Если и представит он конец света, то скорее электрического — как какой-нибудь катаклизм или неразумное поведение самих людей приведёт к технологическому регрессу человечества.

Группа людей, живущих с постоянным ощущением грядущего апокалипсиса, в нынешнем научно просвещённом обществе выглядит подозрительно. Сколько таких предсказаний было — даже с точными датами — и ни одно не сбылось, все пережили. Но одно небольшое допущение дало увидеть мне некоторые выгоды такого сознания.

Предположим, мы живём аккурат под конец жизненного цикла нашей звезды. В каком положении мы оказываемся? Ну да, конец света наступит, нет сомнений. Но когда? Через месяц? Через год? Завтра? Да может и через тысячу лет не наступит — что чих в масштабах звёздной жизни! Однако само осознание, что может — и в любой, размытый на все эти тысячи лет, момент — разве это не… воодушевляет что ли?

Нам будто не хватает этой угрозы одновременной и безоговорочной смерти, чтобы перерезанная «современностью» пуповина, соединяющая нас с космосом и вечным, снова была восстановлена. Чтобы обесцененные постмодерном жизни — вот ведь парадокс! — под угрозой смерти вновь обрели смысл. Чтобы перестать уже заниматься пустяками и начать общее дело по спасению — даст Бог, успеем.

Просто красивые фотографии никому не нужны. Можно анализировать композицию, цвет, свет, оригинальность, хвалить «видение» или вкус фотографа, но, если за снимком ничего не стоит, грош ему цена. Фотографирование превращается в компульсивную мастурбацию на красивые фреймы, способ выразить комплимент сложившейся ситуации и скользнуть мимо с иллюзией соучастия.

Фотография, чтобы быть самоценной, должна либо содержать знакомое, зафиксировав его состояние в моменте прошлого (фотографии себя, друзей или семьи), либо доносить информацию о незнакомом (документальная фотография), либо выражать концепт, идею (фотоискусство). Причём, если соблюдено одно из этих «либо», «красота» становится необязательной, — просто средством дополнительного влияния, искусным инструментом вызова вау-эффекта или гипноза, — иногда даже лишней, вызывающей вопросы об этичности, как виртуозные снимки массовых смертей или военных действий.

Безвкусные, сделанные кривыми руками любительские снимки никогда не потеряют своей актуальности, если на них запечатлён, к примеру, твой сынишка. Информация может быть донесена и без красоты. А чтобы выразить идею часто бывает нужно сделать несколько ничем не примечательных снимков, которые заиграют, если их тщательно отобрать и/или поставить в нужном порядке.

Красота фотографии похожа на атавизм, время Андре Бретона безвозвратно ушло: искусная композиция, магия сложившегося «решающего момента» выглядит ненужной эквилибристикой, пассом базарного фокусника во времена, когда на каждую точку пространства направлено по десятку камер. Поэтому не надо недооценивать роль текста в восприятии фотографии: документальное фото вынуждено иметь сопроводительную статью или комментарий, фотоискусство почти повсеместно работает с описанием, а семейное фото только приобретает от указания хотя бы времени и места съёмки — вспомните эти красные даты в углу, добавлявшиеся мыльницами.

Но я всё-таки не про это. Мне пришла в голову идея фотопроекта, который я что?.. конечно: не буду воплощать. Проект состоит из серии фотографий из больниц и госпиталей, где бы мы собрали информацию о недавних смертях в палатах, о последнем положении тел и головы покойных. Фотографии воспроизводили бы предполагаемый последний вид, представший перед ними. Дополнить проект можно ещё одной серией: из видов, открывающихся умирающим в домашней атмосфере.

Деятельность людей направлена на сглаживание повседневного опыта, подмасливание, обеспечивающее лучшее скольжение времени. Как побочный эффект, образуется и почва для легкомыслия.

Ещё из похороненных идей.

Есть такие видео: камера установлена на локомотив поезда, и мы просто смотрим весь маршрут, — желательно живописный, — как если бы сами ехали в кабине машиниста. Driver’s view, или Cabin view. Вы знаете, наверное. Довольно медитативно. Вот мой фаворит: https://www.youtube.com/watch?v=Mw9qiV7XlFs .

Но почему бы не пойти дальше? Почему бы не взять мандалу — из тех, что строят буддисты во время ритуалов — и не снять медленный проход камеры по её линиям, как по рельсам? Надо поэкспериментировать с глубиной резкости и эффектами, к примеру, тилт-шифтом, создающим ощущение кукольности (или миниатюрности) больших предметов — подозреваю, в обратную сторону он тоже сработает, — и найти положение, в котором ощущение целостности красочно-песочно-плоского мира наиболее сильно, а остальное размыто. Хорошо бы придумать зацикливающийся маршрут, чтобы превратить видео в потенциально бесконечное, и… в общем, я бы посмотрел!

По мотивам просмотра прямой трансляции полуфинала Англия — Бельгия.

Понятно, что умение страны играть в футбол состоит также и из умения его показывать, и из умения его понимать и комментировать — из умения донести до любой аудитории смысл того, что происходит на поле. А это и правда интересно: операции атаки и обороны, переход из одной в другую, тактическое противостояние, стратегические маневры, психология влияния, умение динамикой держать территорию, использование уникальных способностей игроков, их индивидуальное поведение, поведение публики, реакция этой публики. За игрой интересно смотреть, когда в неё вовлечён. Тунеядцев, алкоголиков и спортачей вовлекать особо не нужно, они любят любой движ, а вот интеллектуалам нужно что-то дать. Поэтому игра идёт и на уровне тренерских практик, и на уровне бизнес-стратегий команд, и на уровне духа. Когда просмотр игры даёт представление о мире, тогда он и готов выйти на мировой уровень. А в зрелище для миллионов она превращается, когда сами игроки получают удовольствие.

Сборная России на фоне других выглядит проблемным подростком. Но что поделать, если именно этот образ соответствует ей и политически. Наши игроки выходят не на футбол, они идут на смертный бой, нагруженные бременем величия Руси. И мы каждый раз видим, как они погибают за неё на поле брани. И каждый раз у нас вопрос: но как же вы живы, если мы сами видели, как вас убили?

Создаётся впечатление, что есть две Индии.

Одну я знаю исключительно из книг про индийскую философию, про брахманов и Веды, про аскетов в лесу. Индию-колыбель буддизма, Индию с Тадж Махалом, вырвиглаз-цветастую Индию, по которой расхаживает яркосиний трикстер Кришна, пакостит, играет на дуде и развлекается с деревенскими девками. В общем, Волшебную Индию Древности.

Другую — по обмолвкам побывавших в ней знакомых. Мол, это ещё что — вот в Индии настоящий пиздец! Будто каждый раз, когда я в поездках по миру был наблюдателем дна человеческого существования, находился умудрённый опытом человек и говорил: «Это ты ещё Индии не видел!». То есть Индии катастрофической бедности и абсолютного презрения к санитарии. Индии, где живые мешаются с трупами. Современной Индии.

И с первого взгляда ничего особенного: они разнесены во времени, а потому даже не соприкасаются. Но Индия, которую я хочу знать, находится в вечности, а потому возможно и не было другой. Быть может, это культура, в потенциале способная завлечь тебя галлюцинировать на кладбище, посреди разложения и гнили — буквально в них, — галлюцинировать о божественном. Индия, о которой я читаю — это то, что видели и видят полуживые зомби, поедающие червей, или силой воли умирающие от голода философы.

Зарисовка превратилась в демонстрацию возможного расхождения наблюдаемой реальности с тем, что проживается субъективно и не может быть напрямую воспринято наблюдателем.

Все несовпадения с реальностью заведомо проигнорированы.

Следующее видео натолкнуло меня на мысль: https://www.youtube.com/watch?v=WhUFvo0L-9c .

Мы продолжаем славное начало, положенное появлением нашего сознания: ищем способы наиболее компактно и полно упаковать мир. Нам нравится воспроизводить опыт по желанию, возвращаться к наиболее понравившемуся. Поэтому мы придумываем, каким образом обеспечить сохранность и повторяемость таких экспириенсов.

В не таком далёком прошлом единственным способом послушать симфонический оркестр было придти в концертный зал. С появлением звукозаписи и технологий воспроизведения почти тот же опыт можно получить лишь с помощью записи его выступления. Появился способ «упаковать» оркестр.

В далёком прошлом на Земле существовали динозавры. Теперь на ней копошатся люди, почти изобретшие технологию репликации динозавра из сохранившихся кусочков ДНК — было бы только ДНК. С помощью технологии можно было бы «распаковать» динозавра. То есть даже сами природные процессы в какой-то мере упаковывают информацию о прошлых состояниях. Те же геологические срезы почвы: обладая способом интерпретации смены отложившихся элементов можно представить себе атмосферу прошлого состояния планеты. В каждом живом и неживом теле, в строении этих тел, в устоявшихся процессах переноса веществ в атмосфере, в излучении, приходящем от далёких галактик — везде в каком-то виде содержится информация о прошлых состояниях частей общей системы.

Можно не ждать миллионы лет, не отдавать это на волю случая и сразу подготовиться к изменениям, зафиксировать наиболее чистые или труднодоступные участки планеты (или все участки), сохранить информацию о вымирающих видах растений и животных (или всех животных), чтобы желающие смогли с помощью будущих хитроумных интерфейсов, находясь в собственной комнате, побывать под водой на глубине нескольких тысяч метров, посмотреть на проходящих в полуметре от тебя саблезубых тигров, пролететь над вулканом во время извержения, преодолеть границы пространства и времени.

Следующий весомый шаг в упаковке сделан с появлением глобальной сети. Уже сейчас там образовалась более-менее удобная копия мира. И мы учимся жить в оригинале с её помощью всё чаще. Провести интернет в новое жильё — первая необходимость. Появляются случаи почти полного перевода жизни в онлайн у некоторых затворников. Уже не такой фантастичной выглядит идея оцифровки личности, чтобы распрощаться с телом и существовать в сети, пока существует она. Но что нужно для всё более ёмкой глобальной сети со сложными объектами личностей в ней? Всё больше места со строго упорядоченной структурой материи, в которой бы хранились состояния. В нашем случае — всё большие площади дата-центров, типа дата-центров Google или Amazon. Обязательно посмотрите, как это выглядит: https://www.youtube.com/watch?v=XZmGGAbHqa0 .

В этом новоупакованном мире доступность информации и эмуляции опыта для погруженных в него — на расстоянии запроса. Мир-голограмма, где всё когда-то упакованное доступно. Жизнь внутри была бы подобна божественной, где по твоему желанию творятся и разрушаются миры. Жизнь снаружи — механическое обслуживание серверной планеты, бесконечных рядов упорядоченного железа.

Короче, мир неплохо разворачивается в наших головах. Но с искажениями и неполно. Тут и ограничения восприятия, и ложные фильтры, связанные с оценочными суждениями — всякое. Но вполне похоже, что мы участвуем в разработке совершенного интерфейса взаимодействия с миром, который смог бы свернуться тогда… до размеров спичечной коробки, например.

Не склонен мыслить образами ислама и уж тем более не собираюсь воздавать хвалу пророку. Обсуждалось ли это в самой традиции — не знаю тоже. Так что ткните, если знаете вы. Но вот какая мысль.

Признание Мухаммада себя неграмотным перед Аллахом не обязательно в действительности означает неумение читать и писать или его необразованность в любом виде. Это мог быть добровольный отказ от попытки исправить, а значит и исказить, его Слово. Это признание совершенства сообщения, вносить исправление в которое — дерзость «знать лучше» Бога.

С другой стороны, в «неграмотной» голове меньше преград от приходящего в неё до из неё выходящего (да и вообще — процессов), а потому и переносят сообщения такие головы чаще, чем их создают. Это не отменяет, конечно, визионерского опыта пророка. Скорее чуть объясняет желание им поделиться. Кстати, одно из названий эпического кино про жизнь Мухаммада, где он, ясное дело не появляется ни в одном эпизоде, а лишь незримо присутствует, — The Message.

https://en.wikipedia.org/wiki/The_Message_(1976_film)

Современность — это фронтир, наибольшая разрешающая способность внимания, достигнутая человечеством; не важно как: с помощью технологий или передачей знаний и опыта.

Время не несёт на себе мир. Оно вообще никуда не ходит. Время — это такая же плоть, что и привычная нам материя. Мы не на гребне волны, мы где-то внутри. И надо ещё постараться, чтобы всплыть. Если это действительно надо. Прежние времена не перестают существовать, не уходят «в Лету». Они скорее накладываются друг на друга, слоятся; скорее сосуществуют, чем сменяются. Движение возможно не только вперёд, но и назад, как в романах Сорокина.

Что действительно сменяется, так это привычные способы сбора и обработки информации. Более совершенные сворачивают мир, увеличивают плотность изменений, ускоряя жизнь. За минуту узнать новости другого континента? Легко. Но где-то до сих пор скрипит гужевая повозка, чадит керосиновая лампа, камлает в экстатическом танце шаман, а доктор Гарин — выбирается из метели. Даже если это воображение впечатлительного читателя или ждущая его на полке книга.

Если время — это мера изменений, то современность — наибольшая их плотность. Чтобы быть современным, нужно жить быстро. Это ясно. Не вполне ясно, где на этой шкале скорости кончается человек и начинается Иное.

Со временем Во времени мы исследуем ареал существования человеческого опыта, а затем — придумаем как исследовать и иные способы существования.

Некоторые из вас знают, что в этом месяце я получил студенческий и начал обучение на факультете эзотериологии РХГА. Недели до сессии были окрашены чтением обзорной литературы: по уже проводившимся исследованиям и по попыткам ответа на вопрос, что такое эзотеризм, — то есть о том, что же мы тут собрались изучать. У зарождающейся эзотериологии многое впереди: тут и предрассудки о несерьёзности предмета, и необходимость особой методологии, и поиски консенсуса относительно границ и определения эзотеризма. Хотя, быть может, согласие здесь и недостижимо — в силу особенностей изучаемого предмета.

Если мы посмотрим на интеллектуальную историю непредвзято, увидим, что только в последние полтора века (да и то — в «западном» мире) наука оккупировала поле массовой коммуникации и, как царь горы, пинает вниз любое иное, что рискнёт приблизиться. Так, прилагательное «ненаучный» становится синонимом «даже и слушать не стоит». Но из непредвзятого взгляда мы выносим не только это. Мы видим, что многие учёные, реформаторы религий, мыслители и изобретатели черпали вдохновение как раз из области эзотеричного. Эзотеризм часто был начальной формой будущих религий. И — из эзотерических интерпретаций уже устоявшаяся религия получала вливание свежести. Более того, до середины Нового времени все эти три главных потока культуры, содержащие разные ответы на вопрос о месте человека в мире: религия, наука, эзотерические традиции — не так-то легко отделить друг от друга.

При этом из жизненного опыта ясно: если человек не пишет книг, не разрабатывает собственных теорий о мироустройстве, это не значит, что у него их нет, что ему нечего сказать. В большинстве своём люди косноязычны, их неумение говорить о внутреннем опыте (собственных представлениях) легко спутать с отсутствием такового вообще. Те же, кто умеет что-то сказать, чаще собирают конструктор из формулировок, надёрганных из речи и работ более умелых людей. И вот эти умелые люди были и будут всегда — люди, у которых речь об устройстве мира не только складывается в последовательный нарратив, но и обладает объяснительной силой, эстетической привлекательностью, инициатическим зарядом, необъяснимым притяжением. При этом ей вовсе не обязательно согласовываться с научными доказательствами.

И тут, недавно, на фоне размышлений об истории эзотеризма и его месте в культуре, я вспоминаю о «Внутренней форме слова» Бибихина. В этой небольшой, но крайне плотной работе он противопоставляет внешней форме слова — его значению, которое мы можем выяснить, рассмотрев, в каких ситуациях и как оно используется, — форму внутреннюю — значение, приобретаемое словом в результате длительных размышлений отдельного человека и актуальное соответственно только для него. Мой любимый пример здесь — «дух» для Гегеля и «дух» для студента философского факультета, впервые открывающего его «Феноменологию». С первых же страниц неизбежен рассинхрон, непонимание употребления слов, смысловые потери.

Концепция Бибихина помогла мне связать вышеописанное в некоторое единство. Пересечение внутренних форм слов даёт нам способ произвести высказывание, подумав об одном, вспомнить и второе, перейти от одного к другому. Чем больше таких пересечений, тем ближе наш мир к связности, тем легче говорить о нём связно. Гегель десятилетиями выковывал форму «духа» так, чтобы при повороте одной этой шестерёнки закрутился целый механизм, описывающий мир (картина мира). И, конечно, чтобы объяснить и передать новообретённую целостность потребовались все эти сотни страниц непроходимых джунглей. А некоторые получили эти формы слов не в результате усиленной логической осады, а как бы даром свыше: вжух, и текст! Или с помощью практики известных психотехник, тоже способ. В результате, возможно, получилось не многим яснее, но в разы эффектнее (или эстетичнее, или притягательнее, или ещё как-то). То есть вышел текст, в принципе работающий по-другому: раз он получен не путём логических размышлений, то и действует он иначе.