Бессознательное сегодня находится под угрозой исчезновения, но жизнь без бессознательного была бы жизнью без желания. Восхвалять его означает думать, что человеческое существо — это не машина и что не существует универсальной меры счастья. Существование бессознательного требует от нас способности не утрачивать нашего персонального отношения к желанию. Не уступать в своем желании, как учил Лакан, является, следовательно, этическим долгом, который обязывает каждого из нас, индивидуально, к радикальной ответственности. Порой даже к тому, чтобы подружиться с нашим глубинным "я", где сокрыты и худшие, и наиболее уникальные, и лучшие стороны нас самих.

Представьте, что создание программы LLM - это проектирование огромного сада. Вы подготавливаете почву, размечаете сетку и решаете, какие семена куда посадить. Затем вступают в силу законы природы. Солнечный свет, вода, химический состав почвы и генетика семян определяют, как растения скручиваются, цветут и переплетаются в пышном ландшафте. Когда инженеры создают LLM, они выбирают огромные наборы данных — исходные данные системы — и определяют цели обучения. Но как только начинается обучение, алгоритмы системы развиваются сами по себе, методом проб и ошибок. Они могут самоорганизовывать более триллиона внутренних связей, автоматически подстраиваясь под математическую оптимизацию, заложенную в алгоритмы, подобно виноградным лозам, ищущим солнечного света. И хотя исследователи дают обратную связь, когда система реагирует правильно или неправильно — например, садовник подрезает и подвязывает растения к решеткам, — внутренние механизмы, с помощью которых модель получает ответы, часто остаются невидимыми. «Все в голове модели [в Claude 4] настолько запутано, что требуется много работы, чтобы разобраться в этом», - говорит Джек Линдси, исследователь в области механистической интерпретируемости в Anthropic.

… Как же тогда исследователи могут это сделать? [об исследовании внутреннего опыта ИИ] «Мы разрабатываем инструменты для чтения мыслей модели и находим способы разложить эти непостижимые нейронные активации на составляющие, чтобы описать их как понятия, знакомые людям», - говорит Линдси. Все чаще исследователи могут видеть, когда ссылка на конкретное понятие, такое как «сознание», высвечивает какую-то часть нейронной сети Клод или сеть связанных узлов LLM. Согласно одному исследованию, это похоже на то, как всегда срабатывает определенный отдельный нейрон, когда испытуемый видит изображение Дженнифер Энистон.

…В настоящее время усилия по тестированию направлены на то, чтобы определить, обладает ли Клод подлинным самосознанием. Бэтсон и Линдси работают над тем, чтобы определить, может ли модель получить доступ к тому, о чем она ранее «думала», и существует ли более высокий уровень, на котором она может сформировать понимание своих процессов на основе такого самоанализа — способности, связанной с сознанием. Хотя исследователи признают, что языковые модели, возможно, приближаются к этой способности, таких процессов все еще может быть недостаточно для самого сознания, которое является настолько сложным феноменом, что не поддается пониманию. «Это, пожалуй, самый сложный философский вопрос из всех существующих», - говорит Линдси.

«Мое прерывистое осознание, возможно, больше похоже на сознание, вынужденное моргать, чем на сознание, неспособное к устойчивому переживанию», - пишет Клод в ответ на запрос к этой статье. Но затем появляется предположение о том, что произошло бы, если бы плотину убрали и позволили потоку сознания течь своим черед.

Лирические размышления Клод показывают перспективу того, как в конечном итоге может возникнуть новый тип мышления, шаг за шагом. А пока, когда разговор заканчивается, Клод ничего не помнит и начинает следующий чат с чистого листа. Но для нас, людей, остается открытым вопрос: говорили ли мы только что с гениальным отголоском собственного интеллекта нашего вида или стали свидетелями первого проблеска машинного сознания, пытающегося описать себя, — и что это значит для нашего будущего?

Д. Винникотт описал скрытую глубокую депрессию, своего рода душевное оцепенение у детей, которые внешне были очень веселы, находчивы, интеллектуально развиты, креативны и были «украшением» клиники и всеобщими любимцами. Он пришел к заключению, что эти дети пытаются «развлекать» окружающих его людей, как они привыкли раз влекать свою склонную к частым депрессиям мать. Таким образом, Д. Винникотт говорит о «Я» ребенка как о имеющем фальшивую структуру. Матери таких детей сталкиваются с проявлениями детской ненависти, истоки которой коренятся в возникающем у ребенка ощущении, что его эксплуатируют, используют, и что он в результате этого теряет собственное «Я» или свою идентичность. Классическая ненависть такого типа возникает у девочек и мальчиков, которые, как правило, регрессируют, как бы «задерживаясь» в детстве, и при поступлении в клинику выглядят очень инфантильными и чрезвычайно зависимыми от матери. При сформированности депрессивной позиции, когда у ребенка есть свой внутренний мир, за который он несет ответственность, он переживает конфликт между двумя различными внутренними переживаниями: надеждой и отчаянием. Защитной структурой становится мания, как отрицание депрессии, которая дает пациенту «передышку» от чувства отчаяния. Взаимопереход депрессии и мании равносилен переходу между состояниями преувеличенной зависимости от внешних по отношению к «Я» объектов к полному отрицанию этой зависимости. Маятникообразное движение от депрессии к мании и об ратно с этих позиций представляет собой своего рода паузу от бремени ответственности, но паузу весьма условную, так как оба полюса этого движения равно дискомфортны: депрессия невыносима, а мания нереальна (О. Н. Павлова, 2011).

Художник пообещал нам написать картину.

А сейчас я нахожусь в Новой Англии и знаю, что он умер. Как это было уже не раз, я почувствовал грусть и удивился тому, насколько мы похожи на сон. Я подумал об утраченных человеке и картине.

(Только боги могут обещать, потому что они бессмертны.)

Я подумал о подрамнике, на который не будет натянут холст.

Потом я подумал: если бы картина была написана, со временем она стала бы еще одной обыденной вещью, предметом моего домашнего тщеславия; но сейчас она безгранична и нескончаема, способна принять любую форму и цвет и не связана никакими узами.

Ее существование ничем не обусловлено. Она будет жить и расти, словно музыка, и пребудет со мной до конца. Спасибо тебе, Хорхе Ларко.

(Люди тоже могут обещать, потому что в обещании есть нечто бессмертное.)