▪️Нормальная и патологическая печаль

В работе «Печаль и меланхолия» Фрейд исследует вопрос о реакциях индивида в связи с реальной потерей, с разочарованием в любимом человеке или с потерей идеала: почему некоторые люди реагируют аффектом печали, который со временем преодолевают, в то время как другие погружаются в депрессивное состояние? Необходимо уточнить, что во времена Фрейда «меланхолией» называли то, что сейчас называется депрессией, а термин «меланхолия» употребляют сегодня по отношению к ее тяжелой, т. е. психотической, форме (Bonaparte, Freud, Kris, 1956; J. Strachey, 1957; Laplanche, 1980). Фрейд констатирует, что, в отличие от нормальной печали, которая в основном переживается на сознательном уровне, патологическая печаль развивается на уровне бессознательного, так как меланхолик, как утверждает Фрейд, «не может сознательно воспринять то, что он потерял». Нормальная печаль и патологическая печаль имеют общую черту – торможение и отсутствие интереса, которые объясняются работой печали, захватившей Я. Но в меланхолии есть что-то большее, продолжает Фрейд, – это необыкновенное уменьшение чувства самоуважения: «При печали обеднел и опустел окружающий мир, при меланхолии – само Я». В патологической печали выходит на первый план отвращение больного по отношению к своему собственному Я в форме упреков, адресованных самому себе, и обесценивания себя. Как объясняются подобные самообличения, которые могут доходить до бредового ожидания наказания?
 
▪️У меланхолика «Я никчемен!» на самом деле значит «Ты никчемен!»

Фрейд выдвигает гениальное предположение: он считает, что все самообвинения депрессивной личности являются на самом деле обвинениями против значимой потерянной личности, чаще всего из близкого окружения пациента. Он утверждает: «Женщина, на словах жалеющая своего мужа за то, что он связан с такой негодной женой, хочет, собственно говоря, обвинить своего мужа в негодности во всех смыслах». Другими словами, когда эта женщина обвиняет себя, объявляя «Я никчемная!», это самообвинение оказывается обвинением, бессознательно направленным на ее мужа: «Ты никчемный!» Фрейд замечательно выражает это на немецком языке, говоря об таких больных: «Ihre Klagen sind Anklagen», т. е. «Их самообвинения – это обвинения», обыгрывая таким образом сгущение в словах Klagen (жалобы) и Anklagen (устаревший юридический термин, который обозначает «подать жалобу против кого-то»).

Затем Фрейд показывает, что слова, которые употребляет меланхолик, высказывая свои самообвинения, когда, например, он говорит: «Я никчемный!», шаг за шагом обнажают структуру его внутреннего конфликта: «Мы должны обратить внимание на то, что меланхолик правильно описывает свое психологическое состояние». Особая языковая структура самообвинений приводит нас к пониманию внутреннего конфликта меланхолика, и Фрейд систематически рассматривает ее различные элементы: он последовательно описывает оральную интроекцию утерянного объекта, идентификацию с ним при регрессе любви на нарциссическую стадию, обращение против себя самого ненависти, предназначенной объекту, и т. д. Понимание этих процессов требует от читателя особого внимания, тем более что клиническая реальность, о которой говорит Фрейд, скорее имплицитна, нежели эксплицитна. Тем не менее я постараюсь вкратце изложить основные положения.

▪️Разрыв с внешним миром и отступление в нарциссизм

Вначале Фрейд объясняет, как происходит подмена Я на Ты, когда меланхолик эксплицитно обвиняет себя, говоря «Я никчемен!», хотя на самом деле он имплицитно обвиняет другого: «Ты никчемен!» Какие же психические процессы соответствуют психическим изменениям, выраженным в этих словах? Фрейд объясняет это, показывая, что в случае утери объекта существует фундаментальная разница между нормальной печалью и патологической печалью, причиной которой является изменение направления катексиса либидо: при нормальной печали субъект способен отказаться от «потерянного» объекта и отвести либидо, так что ставшее свободным либидо может быть направлено на новый объект. При меланхолии, напротив, субъект не отнимает либидо от «потерянного» объекта, чтобы не расставаться с ним и остаться с ним одним целым, Я меланхолика в своих фантазиях «поглощает» этот объект, выбирая путь нарциссической идентификации: «Тень объекта пала, таким образом, на Я, которое в этом случае рассматривается упомянутой особенной инстанцией так же, как оставленный объект. Следовательно, потеря объекта превратилась в потерю Я, и конфликт между Я и любимым лицом превратился в столкновение между критикой со стороны Я и самим Я, измененным благодаря отождествлению». Это изменение направления объектного катексиса в сторону собственного Я, воспринимаемого как объект, объясняет потерю интереса меланхолика к лицам из его окружения и последующий «нарциссический» возврат к собственной личности. Меланхолик настолько сосредоточен на самом себе, что его как бы засасывает вихрь самообвинений.

Кроме того, это обращение упреков на свою собственную персону предполагает расщепление Я: часть Я смешивается с утерянным объектом, другая критикует, выступая в качестве инстанции, которую Фрейд называет моральным осознанием (совестью): «Мы наблюдаем у него, как одна часть Я противопоставляется другой, производит критическую оценку ее, делает ее как бы посторонним объектом». Эта критическая инстанция – прообраз понятия Сверх-Я.
 

▪️Любовь регрессирует до нарциссической идентификации, и ненависть обращается против самого субъекта

По мнению Фрейда, сильная самодеструктивная тенденция депрессивных больных есть результат усиления амбивалентности любви и ненависти по отношению к объекту и к Я, аффекты распадаются и испытывают различные превращения. С одной стороны, субъект продолжает любить объект, но ценой регресса к примитивной форме любви, т. е. к идентификации, при которой «любить объект» значит «быть объектом»: «Нарциссическое отождествление с объектом заменяет тогда привязанность к объекту, следовательно, несмотря на конфликт с любимым лицом, любовная связь не должна быть прервана». В этом случае речь идет о регрессии либидо на оральную каннибалистическую стадию, когда субъект поглощает объект, «пожирая» его. С другой стороны, в результате нарциссической идентификации Я с любимым объектом, ненависть субъекта, предназначенная объекту внешнего мира, обращается против собственного Я, которое объединяется с объектом: «Если любовь к объекту, от которой невозможно отказаться, в то время как от самого объекта отказываются, находит выход в нарциссическом отождествлении, то по отношению к объекту, служащему заменой, проявляется ненависть, этот новый объект оскорбляют, унижают и причиняют ему страдание, благодаря этому страданию ненависть получает садистическое удовлетворение».

▪️Явные самообвинения: скрытые упреки другому

Фрейд касается другого важного пункта, показывая, что самообвинения меланхолика одновременно являются агрессией по отношению к объекту, т. е. нарциссический возврат пациента не исключает существование бессознательных объектных отношений.

Фрейд отмечает, что пациент меланхолик, в точности как обсессивный невротик, испытывает наслаждение от одновременного осуществления садистических, наполненных ненавистью стремлений по отношению к самому себе и к другому, которым чаще всего становится кто-то из близкого окружения: «При обоих заболеваниях больным еще удается обходным путем через самоистязание мстить первоначальным объектам и мучить любимых людей своей болезнью, в которую они погрузились, чтобы не проявлять непосредственно свою враждебность к этим близким людям.

Показав, таким образом, что аутоагрессия меланхолика становится средством нападения на объект и отмщения ему, Фрейд подчеркивает, что его пациенты, несмотря на нарциссизм, тем не менее поддерживают объектные отношения со своим окружением, но эти отношения базируются на ненависти и агрессивности.

Такие дела. «При печали обеднел и опустел окружающий мир, при меланхолии – само Я». Какой выход? В каком-то смысле - найти этот утраченный объект, отделиться от него, признать и переадресовать ему все сложные чувства, которые его касались, отгоревать потерю - всё, чего не было, всё, что было утрачено, всё, чего нельзя вернуть. Испытать ту самую печаль или скорбь и пройти через них. При ярко выраженном нарциссической радикале это ещё и про крах грандиозного self, фантазий о всемогуществе - а значит, признание свой уязвимости, зависимости, конечности, несовершенства. А потом ещё пойди и найди своё Я, отделенное от мертвого объекта. Отсюда и опустошенность. Казалось бы - нерадостная картина. Но в ней хотя бы есть жизнь.

Привет, привет. Обещала вам немного нейропсихоанализа – выполняю. Подробнее о том, чем руководствуется нейропсихолог и психоаналитик Марк Солмс, объединяя психоаналитический метод и классическую нейропсихологию нашей отечественной школы, я писала здесь. Если упростить до невозможности, то логика следующая: классическое нейропсихологическое обследование помогает понять, какие высшие психические функции (память, мышление, внимание, речь и т.д.) и каким образом нарушены после того или иного повреждения головного мозга; психоанализ пациентов с мозговыми повреждениями и понятной нейропсихологической картиной этих нарушений позволяет копнуть глубже – посмотреть, а что происходит на бессознательном уровне и какими могут быть скрытые механизмы тех или иных нарушений. Нейропсиходинамику, если коротко. Он обнаружил интересные в контексте нарциссизма вещи, работая с пациентами с повреждением правой персильвиевой области (теменно-височная зона правого полушария).

Здесь нужно сделать необходимое отступление с пояснением. Вообще классический синдром правого полушария может проявляться в виде 1) анозогнозии – когда человек не осознает свой дефект и может активно его отрицать (скажем, паралич левой руки); 2) левостороннего игнорирования (левая половина пространства как будто не существует, включая собственное тело); 3) и нарушений пространственной ориентации.

Солмс описывает три популярных нейропсихологических объяснения этих симптомов.

Согласно первому, правое полушарие отвечает за активацию внимания (Хейлман, Месулам). При его повреждении человек просто не может направить внимание на левую сторону (в этой трактовке это чисто когнитивный дефицит). Другое объяснение сводится к тому, что правое полушарие – «хранитель» негативных эмоций, а левое – позитивных (Flor-Henry). Поэтому при поражении правого человек остается с позитивным фоном левого и может безразлично или даже радостно реагировать на свою болезнь/дефицит/нарушение. И третье объясняет все тем, что правое полушарие доминантно для сенсорной репрезентации тела (А. Дамасио), а поражение приводит к тому, что человек полагается на старые, преморбидные «как бы эмоции» – мнестические следы прежних телесных состояний. Отсюда анозогнозия и индифферентность.

Но Солмс считает, что все эти теории работают только для сознательного уровня и есть феномены, которые ставят под сомнение эти трактовки. В качестве примера он приводит эксперименты невролога В. Рамачандрана, когда во время холодовой стимуляции у пациентов с анозогнозией возвращалась память об их нарушении. Эти эксперименты демонстрируют, что «правополушарные» пациенты бессознательно знают о своей болезни, но активно избегают этого знания. То есть это не проблема внимания или эмоций, а классическое вытеснение по Фрейду.

Например, один из пациентов Солмса, г-н С., был внешне безразличен к своему левостороннему гемипарезу, игнорировал его или рационализировал. При этом выглядел отстраненным, высокомерным, раздражительным, эгоцентричным. К левой руке относился так же, как к медперсоналу, словно это презираемая часть внешней реальности, которая отказывалась подчиняться его требованиям.

Казалось, он испытывал сильную потребность в регрессе, интенсивном уходе и заботе, при этом на осознанном уровне презирал зависимость и слабость любого рода, а также хотел, чтобы его лечили так, словно он руководитель госучреждения.

«Его высочество дитя», как охарактеризовал его Солмс. Но этот же пациент то и дело на сессиях впадал в уныние, морщился, вспхлипывал. Однажды у него вырвалось: «Посмотрите на мою левую руку: что же мне делать, если она не поправится?» То есть он знал о своей потере, но не хотел о ней знать.

Почему такое сильное вытеснение? И как это вообще может быть связано с нарциссизмом?

Здесь пригодится еще один случай, описанный Солмсом. У г-жи А. диагностировали поражение правой персильвиевой области вследствие субарахноидального кровоизлияния. Как итог – тяжелый правополушарный синдром в виде левостороннего игнорирования, анозогнозии, конструктивной апраксии и топографической амнезии. Она также на уровне сознания отрицала свои расстройства, но при этом у нее была клинически выраженная депрессия без каких-либо других очевидных причин (до заболевания депрессии не было).

С точки зрения идеи о доминантности правого полушария в обработке негативных эмоций это очевидный парадокс: анозогнозия плюс меланхолия. То есть отрицание болезни с одновременной реакцией на эту болезнь. Солмс объясняет это тем, что пациентка была бессознательно осведомлена об утрате, а депрессия – это реакция на знание, от которого она защищается. Как раз здесь, как он считает, включается механизм меланхолии по Фрейду. То, что обсуждали выше – невозможность признания потери любимого объекта, отрицание этой потери через интроекцию (помещение утраченного объекта внутрь себя). Солмс делает акцент на том, что интроецироваться может только особый тип объектных отношений – нарциссический (когда объект не воспринимался как по-настоящему отдельный, независимый; он всегда был «любимой частичкой себя», то есть априори находился под всемогущим контролем).

Именно такая утрата невыносима, так как она разбивает наше инфантильное всемогущество, заставляя признать свою зависимость от мира объектов. «Зияющая рана в нашем нарциссизме».

Как интерпретирует Солмс, г-жа А. интроецировала идеализированную схему своего прежнего, здорового тела и сохранила ее в безопасности, внутри себя. Это эмоциональная основа ее игнорирования и анозогнозии: здоровая рука по-прежнему существует в бессознательной части ее Я, поэтому парализованная рука игнорируется. Одновременно с этим, как считает Солмс, пациентка также интроецировала поврежденную схему разочаровавшего ее тела. Имеено ее она ненавидит изо всех сил («как презираемого любовника»). – это основа ее направленной на себя ненависти (меланхолии-депрессии).

Казалось бы, смелые параллели. Но тело и отношения с ним – это прототип всех объектных отношений. Наше Я прежде всего телесное, о чем писал еще Фрейд. Это первое, что Я обнаруживает во внешнем мире. Тело изначально воспринимается как нечто чуждое – источник «сенсаций и потребностей», которые требуют удовлетворения. Первая реакция на этот постоянный источник непредсказуемой стимуляции – ненависть (вот почему ненависть древнее любви), желание избавиться от него и дикомфорта, с ним связанного, чтобы вернуться в блаженное состояние до рождения. Но для выживания нам нужен «противовес», и в его качестве выступают либидинозные импульсы. Либидинозно наполняя объектный мир, мы принимаем его в себя, устанавливая первое любовное отношение – нарциссическую любовь к собственному телу.

Как видите, это отношение глубоко амбивалентно. Под поверхностью любви к телу и уверенности, что оно под нашим контролем, всегда прячется бессознательное знание: это нечто фундаментально чуждое, беспокоящее, во многом неподконтрольное. И эта амбивалентность – прототип всех наших любовных отношений. С матерью как следующим ключевым объектом отношения строятся по тому же образцу. Потом все остальные отношения. В идеале, в ходе развития мы постепенно отходим от нарциссизма к объектной любви, признавая, что мир отделен от нас и – увы – безразличен к нашим потребностям.

Но что тогда происходит при поражении правой персильвиевой области? По Солмсу, эта зона – ключевой компонент нейроанатомического субстрата целостного объектного представления. Нейропсихологический двигатель зрелой объектной любви. Разрушение этого двигателя приводит к утрате способности связывать фундаментально амбивалентное отношение к объектному миру. К неспособности относиться к объектам зрело и уравновешенно. Соответственно, поражение правого полушария провоцирует регрессию к нарциссизму. Объект снова воспринимается как часть себя, под всемогущим контролем.

И когда этот нарциссически захваченный объект (например, часть тела) утрачивается, включается расщепление: объект раскалывается на абсолютно хороший и абсолютно плохой. Хороший в итоге интроецируется и идеализируется (анозогнозия). Плохой тоже интроецируется и подвергается всем беспощадным наказаниям презираемого любовника (меланхолия). Здоровой реакцией на утрату была бы работа горя. Постепенное понимание, что объект никогда не был под всемогущим контролем, что он отделен от Я и теперь исчез навсегда (медленное отделение либидо от утраченного объекта). Но при поражении правой персильвиевой области работа горя невозможна, так как утрачивается способности видеть объект отдельным. Только расщепление, вытеснение, интроекция как примитивные защиты.

Если опираться на Солмса, то в качестве итога может быть либо удержание этой защиты, с единичными островками осознания (как у г-на С.), либо провал в меланхолию (как у г-жи А.).

Таким образом, нарциссическое отчуждение при синдроме правого полушария – это несостоятельность процесса работы горя, как заключает Солмс.

И немного синхроний. Пока собиралась оформить эти посты, получила серьезную травму. Во время операции мне поставили три металлических винта, чтобы попробовать спасти кость. Теперь несколько месяцев передвижение исключительно на костылях с неизвестным пока итогом. И ведь это тоже про наш нарциссизм. Вот она, иллюзия нашего контроля (а нечто врывается в жизнь, сметая ее). И тело уже не то, что подчиняется мне всецело, а нечто, что принадлежит реальности с её булгаковским «внезапно» (в нарциссическом варианте – ненавистной). Инородные объекты внутри тела - нечто вторглось в него, и я ничего не могу с этим сделать. Не киборг еще, но уже немножко гибрид. Вот она и зависимость – то, что ты делал вчера легко, играючи, не задумываясь, сегодня невозможно сделать без Другого. Здесь же фантазии про прошлую версию себя – свободную и иллюзорно независимую. Про все, что утрачено как минимум на какое-то время с этой свободой. Попробуй это пережить без амбивалетности. Одно дело знать все про нарциссизм, другое – получать нарциссическую рану и переживать ее. У меня, конечно же, не нейропсихологический случай, поэтому обойдемся без анозогнозий. Но суть в том, что в таких ситуациях запускаются одни и те же процессы, и от степени понимания того, что происходит, своих чувств по этому поводу, зависит исход. Можно уходить в отрицание, в фантазии, попытки делать вид, что ничего не произошло, изо всех сил пытаться поддерживать предыдущий образ жизни, старые планы и рассчитывать на возможности, которые были доступны телу еще вчера. Другой путь – встретиться со всеми ограничениями, неизбежными изменениями и болью, связанной с ними, пережить все эти чувства, понять смысл утрат - отгоревать, одним словом, чтобы по-настоящему научиться жить в новой действительности. Пусть с некоторой печалью, но без нарастающей меланхолии с утратой интереса к жизни. Из хорошего – каждое такое испытание, прожитое во всей полноте, может сделать нас чуть менее нарциссичными и включенными в реальность, а не в фантазии о ней. Точно так же, как оно может разрушить нас, если мы не готовы отказаться от инфантильных фантазий. Жизнь, в общем, во всей ее полноте и неоднозначности.

Человек без бессознательного

Помните, писала о «Похвале бессознательному» Массимо Рекалькати? У него есть еще одна работа, не переведенная на русский, – «Человек без бессознательного» (каково, а?). Наткнулась на подробную рецензию с разбором основных идей, которую написала психоаналитик Росселла Валдре.

В книге, как пишет Валдре, Массимо Рекалькати формулирует довольно неутешительный тезис (почти диагноз эпохи): в современности происходит антропологическая мутация, в ходе которой мы наблюдаем исчезновение субъекта бессознательного – того самого, который был открыт Фрейдом и который существовал через желание, регулируемое ограничением и Законом.

Автор выделяет три существенные инстанции субъекта бессознательного: истину, различие и желание. Мы — желающие субъекты, носители уникальной, личной истины, которая дается нам ценой принятия ограничений, установленных Законом, субъекты, входящие в купель языка и сохраняющие ответственность за нашу дифференцированную субъективность. Однако в гиперсовременном человеке все это, как правило, стирается

Классический субъект бессознательного конституировался через вход в «купель языка», культуры, в символический порядок – и этот вход был одновременно принятием символической кастрации, то есть признанием ограничения, предела, пониманием того, что не все возможно, что есть Закон, который говорит «нет», что желание не может быть удовлетворено полностью (что не исключает поиск и стремление). Одухотворенный желанием, этот субъект нёс ответственность за свою уникальную, отдельную субъективность.

Но гипермодерность (так Рекалькати называет современную эпоху) отменила эту парадигму. Желание заместилось наслаждением (jouissance в лакановском смысле). Если желание характеризуется движением к недостижимому объекту и вечным поиском (я всегда хочу чего-то еще), то наслаждение – это лишенная удовольствия связь с объектом, повторение, застревание. Наслаждение связано с влечением к смерти, то есть со стремлением к нулю напряжения, к растворению, исчезновению различия. По Рекалькати, на месте сингулярности желания появился конформизм, облаченный в новые формы вседозволенности и псевдодемократии. Моральный императив фрейдовского Сверх-Я сменился деспотичным обязательством наслаждения («Наслаждайся!» – как писал Лакан), проявив во всей полноте садистическую, смертоносную, антилибидинальную сторону Сверх-Я (Ты обязан быть счастливым, здоровым, успешным, а если не получается, ты виноват).

В связи с утратой ориентирующей границы и предела Рекалькати выделяет две фундаментальные полярности новой патологии. С одной стороны – «Оно без бессознательного». Как раз здесь господствует наслаждение в своего рода сверхмогуществе Оно, которое оказывается смертоносным, текучим, неконтролируемым. Это далеко от влечений Оно, о которых говорил Фрейд. Это распад, рассеивание и особый тип тревоги – не невротическая тревога-сигнал (когда Я предупреждает само себя об опасности), а тревога от захлестывания влечениями Реального. Характерные клинические формы здесь – паника, разные виды зависимости и определенные формы депрессии.

На другом полюсе – патологии от избытка идентичности, «твердые идентификации». Эго, лишенное бессознательного, уплощается до подражания и адаптации, конформистски привязывается к группе. Это лакановские социальные психозы, где субъекта замещает маска; «нормотик» Болласа; винникоттовская ложная Самость. Ригидность, конформизм, бред идентичности. Рекалькати видит воплощение этой парадигмы в клинической форме анорексии. Он называет ее метафорой «клиники пустоты». Здесь пустота – далеко не то же самое, что фундаментальная онтологическая нехватка-в-бытии, о которой говорил Лакан и которая структурирует нашу субъективность и делает желание возможным. В пустоте нехватку заменяет ничто, когда нет даже структуры желания, только дыра.

Рекалькати рассматривает эти полярности как две стороны одной медали. И обе, по его мнению, являются следствием главной антропологической мутации гипермодерности: испарения Отца в его символическом значении.

Подробнее об этом позже.

Субъект без бессознательного – это субъект без Отца, как пишет Рекалькати. «Отец» в психоанализе – это символическая функция, связанная с пределом, ограничением, Законом. Это та фигура, которая вводит запрет, позволяющий войти человеку в символический порядок и культуру.

Когда Рекалькати говорит об «исчезновении Отца», он имеет в виду, что эта функция в нашу эпоху больше не работает, то есть больше нет инстанции, которая говорит «нет», как нет устойчивого символического порядка, который бы как-то ориентировал человека.

Утратив желание (которое возможно только через принятие ограничений), «субъект отчаянно блуждает либо в поисках объектов наслаждения, которые создают иллюзию насыщения нехватки (наркотики, все современные формы зависимости), либо застывает в твердых, «массовых» идентификациях, отказываясь от субъективности и этической ответственности, носителем которых является только субъект бессознательного».

«Почва, гумус гиперсовременной патологии, имеет психотическое основание», – заключает Рекалькати, отмечая, что эту идею стоит понимать не в строго диагностическом смысле, а в более широком – как свидетельство коллапса символического, упадка пары «вытеснение – возвращение вытесненного», а значит, и невроза как структуры, который был связан с ней.

Что стоит за этим коллапсом? Рекалькати выделяет несколько ключевых элементов: сциентизм с его претензией измерить и каталогизировать желание; императив благополучия (например, wellness-движение), парадоксально близкий к влечению к смерти (стремление к нулю напряжения, к идеальному телу как мертвому объекту); требования нового тоталитаризма как современной формы капиталистического дискурса; и уже упомянутое исчезновение Отца как «третьей» функции, регулировавшей эдипов мир.

Новым формам тоталитаризма, которые теперь не выражаются в диктатурах (по крайней мере, на Западе), «не нужны новые подданные», но нужны индивиды, постоянно преданные потреблению, заблудившиеся в наслаждении, утратившие ориентирующий компас предела и кастрации.

Но главная заслуга этой работы, по мнению Валдре, – в том, что Рекалькати возвращает нас к идее влечения к смерти – гипотезе Фрейда о том, что существует область психического аппарата, структурно неспособная создавать и содержать представления и склонная к психической смерти; это влечение, стремящееся к нирване, к отсутствию связей и потере жизни. По мнению Рекалькати, это то, что до сих пор шокирует в Фрейде. Рекалькати помещает влечение к смерти в центр гипермодерного отклонения, и более того – в центр человеческой проблемы par excellence. «Это открытый нерв цивилизации, мягкое подбрюшье культуры», как пишет Рекалькати. Драма Антигоны, для которой Бытие стремится к своему уничтожению, и нарциссизм смерти Андре Грина.

Рекалькати пишет, что это ключ к современному социальному контексту и новым патологиям. При этом он отмечает, что кризис спроса на долгосрочный психоанализ – неизбежное следствие всего сказанного. Дискурс психоанализа, по Рекалькати, – это дискурс субъекта бессознательного, в своей основе антропологически противоположного субъекту без бессознательного, который сейчас формируется. По этой причине психоанализ продолжит оставаться маргинальным, неактуальным, неудобным и скандальным.

Но, как пишет Росселла Валдре, Рекалькати видит решение в реанимации субъекта желания, в том, чтобы сделать желание способным к творческим реализациям, продвигать несокрушимую субъективность как возражение против любых конформистских тенденций.

По его мнению, это этическая задача психоанализа в эпоху человека без бессознательного.

Закинула рецензию Клод, чтобы узнать её мнение. Сначала без каких-то эмоций, чтобы получить «чистый» ответ. В целом, она согласилась, но отметила, что в работе Рекалькати есть излишняя ностальгия по классическому субъекту бессознательного (не публикую эту часть, так как много букв и она вторит вышеизложенным тезисам). Дальше у нас развернулся такой диалог ⬇️. И мне пришлось поспорить, что изначально, конечно, обречено на провал, так как ИИ априори подстроится к моему мнению. Поэтому писать «со всем согласна» излишне, но всё же опубликую) Что поделать – ничто человеческое мне не чуждо. В конце концов, когда-то я сама проделала долгий путь к этому пониманию. Мысль о том, что бессознательное не исчезает, а использует другой язык – замечательна, хотя и закономерна. «Современность не хочет психоанализа», «Психоанализ – это антирыночное предложение» – красиво и немного грустно. Но при этом «в такой ретроградный момент, как наш, аналитическая этика служит мощным источником сопротивления», как написал когда-то в очень показательной статье профессор психиатрии Стивен Селигман.