Является ли верлибр предвестником метамодерна?

Специально для bootleg в вопросе постаралась разобраться  Серафима Ананасова, поэт и прозаик, автор 10 поэтических сборников, 4 романов в прозе и одной поэмы.

Серафима популярна в литературных кругах, выступает на сцене более 10 лет, закончила факультет журналистики и Институт философии человека по направлению «антропологическая философия». Защитила диссертацию на тему связи современной поэзии и философии.
Вела поэтическую мастерскую при философском факультете, и это далеко не все регалии автора. Читаем эссе!
btlg

Верлибр – предвестник метамодерна?
 
Слово «метамодерн» сейчас имеет большую популярность. Зачастую его используют, пренебрегая семантикой, и всё, что непонятно и не вписывается в привычные определения, смело называют метамодерном – в том числе, применительно к поэзии. В этой статье я хочу немного подсветить этот термин.
Потребность в переходе от постмодерна к чему-то другому начала возникать, когда обществу стали надоедать «кривляния», ведь основные признаки постмодерна – это ирония, «маски» авторов, переосмысление прошлых истин, перекраивание их на новый лад. В свое время существовал «Орден куртуазных маньеристов» – поэтическое постмодернистское объединение, где главной целью было создание насмешливых текстов, «занижение» высокого. Как пример можно рассмотреть стихотворение Александра Скибы:

Я вас растлил. И этот факт, быть может,
Вам по душе пришелся не совсем.
Но пусть не слишком это вас тревожит –
У вас не будет впредь таких проблем.
Я вас растлил. Я был неправ, конечно,
Но я был так желанием томим!..
Я вас растлил. Но сделал это нежно,
В чем повезло вам больше, чем другим!

Полагаю, все узнали в этом тексте знаменитое пушкинское «я вас любил». Для снижения стиля потребовалось всего лишь заменить возвышенное «любил» на ироничную противоположность – «растлил». Да будет свержение прежних идолов!
Но свергать идолов в какой-то момент стало скучно. Надоела и бесконечная ирония. Люди стали все чаще говорить о «новой искренности». В обществе появился запрос на обнажение души, а не только на попытки скрыть истину за слоями намеков и насмешек.

Однако и совсем отказываться от постмодерна тоже никто не торопится. В итоге метамодерн являет собой некую компиляцию искренности и дневниковости, при этом не лишенной отсылок, иронии и пр.

Так мы постепенно стали приходить к метамодерну. Именно «стали приходить», потому что полного воцарения еще не произошло – такие процессы не случаются быстро.
У современных авторов стало возникать совсем не новое желание «делать новое». Конечно, ничего нового никто не изобрел, как всегда сдули пыли с хорошо забытого старого. Этим хорошо забытым оказался в том числе и верлибр.
Согласно определению филолога Ю. Орлицкого, верлибр (в пер. с фр. «свободный стих») – это тип стихосложения, которому свойственен последовательный отказ от первичных признаков стихотворной речи: рифмы, слогового метра, изотонии, изосиллабизма и регулярной строфики. Отличие верлибра от белого стиха в отсутствии «слогового метра», ритма. Но русский язык и его носители сами решают, каким словам и определениям оставаться, а каким – кануть в небытие, поэтому сейчас словосочетание «белый стих» можно услышать всё реже, а слово «верлибр» – всё чаще. Им называют и тексты без рифмы и ритма, и тексты с ритмом и даже рифмой – правда, неочевидной. Рифма может быть «спрятана» в середину или начало строки, а может быть нерегулярной: к примеру, автор зарифмует четыре случайные строки, остальные десять – нет.
Как уже было сказано выше, верлибр – это не открытие современной поэзии. Считается, что эта форма была изобретена французскими поэтами-символистами в 80-х годах 19 века. Постепенно она перекочевала в Россию. Я не утверждаю, что в какой-то момент верлибр «умер» и совсем покинул отечественную поэзию. Нет, он был всегда, и особенно въедливый читатель может привести в пример верлибр любого года написания. Но я говорю именно о растущем интересе, о моде.

Почему же эта мода возникла?
Всё банально и просто – рифма надоела. В какой-то момент поэзия перестала быть сакральной, писать стали все.

Точнее, писали все и раньше, просто раньше не существовало интернета, и написанное благополучно оставалось в тетрадках и на листочках, которые перекочевывали в стол, и максимум были озвучены маме, другу и своей собаке.
Продолжение в комментариях
btlg

Обсуждали сегодня верлибры; ловите пример, который нам самим нравится:

ххх
Дерево тянулось
к Солнцу,
пило землю,
а про него
не было написано
ни одного стихотворения.

Сколько всего
с ним связано,
скольких оно уберегло
и убережет
от осенней тоски,
скольким помогло
и поможет
узнать нужный подъезд,
скольких запомнит
ещё детьми.

Оно долго шумело
листьями
в мелкотемье заката,
в многозадачности рассвета,
в монополии дня,
во Внутренней Монголии ночи,
а никто до сих пор
даже не вырезал
на нём свои инициалы
или признания в любви.

Вот и растет себе,
вглядывается в окна,
играет в прятки,
встречает и провожает
прохожих.

Вот и сейчас,
когда ты дочитываешь,
дерево продолжает
заниматься своими
делами и хранить
секреты,
не зная, что стало
поэзией.

Денис Балин
#балин
btlg #сосборник

О том, как быть уморительным, размышляет Арсений Пушистый, поэт, философ, математик и по совместительству электрик из Пензы.

Давайте прочтем его эссе! Эксклюзив для bootleg.

У молодого поэта нет другой обязанности, кроме как быть уморительным.

Уморительным всегда и во всём. Уморительным, когда он размышляет о стране: о расстояниях, о пустотах, о нивах и гербах. Уморительным, когда пытается воспеть первую любовь, фантазируя ей черты Мармеладовой, Беатриче, Вирджинии Клемм. Уморительным, когда курит на балконе и придумывает об этом пошлятину: “Я выкурил вечер” или “Жизнь растает, как сигаретная дымка”. Он не может иначе, молодой поэт, он заклят оставаться уморительным и серьёзным.
Вот он! Уже начал брить усы и купил чёрный сценический пиджак. Конечно, он читал Мандельштама и Андреева. Возможно, Рабле (если учится на филфаке) и публицистику Бродского - “On Tyranny” (что-то звучное, тотальное). Он автоматически знает, что четверо Ерофеевских палачей - это оммаж всадникам Иоанна. Он, возможно, если совсем отпетый, даже погружался в шизофренические эссе Василия Розанова. Он любит деталь, диафильмы, Санкт-Петербург. Разумеется, Санкт-Петербург придуман про него. Этот сомнамбулический Кадат, сотворённый из контрового света. Там, допустим, на Синей ветке, у него есть прибежище и дружки.

И там они говорят о женщинах, о ливнях, об экзаменах, о покойном метафизике Мамлееве. И потом они дурно спят, как поэты, и им снится Вальпургиева ночь с холста Фалеро - жирные бабы вперемешку с потусторонним. Им снятся мыльные воды Невы, перетекающие по каналам в бледно-огуречный.

Плащи и стилеты, графини и бронза - всё как в Венеции. Им хочется перекинуть через Фонтанку мост Вздохов, как в Венеции. Им хочется вынести что-то запредельное из розового дома в Кузнечном переулке. Они - худые, торжественные, сутулые, фактурные, всякие, любые - уморительно проживают великую жизнь.
Они уморительны не только в Петербурге. “Столичный поэт” даже звучит забавно - как название советского коктейля из денатурата, бархатного пива и прозрачного лака. Вокруг необъятная и белокаменная, бушующий Вавилон: рюмочные, дворцы, автопарки, эклерные, кальянные, галереи, палаты и бутики. Я, когда посещал Москву, насчитал штук шесть деловых господ в тёмно-синих тройках только на одном эскалаторе. А за полчаса до этого видел, как мужчина в винтажной олимпийке обстоятельно пысал на кирпичную стену подле Казанского вокзала. Это город контрастов. Поэту должно осмыслить и обыграть его. Рассказать про бальзамированную идеологию под стенами Кремля, про Сталинские высотки и Патрики, про булгаковщину, спальники, чёрную икру с молоком, оранжевые пакеты и косоворотки от Loro Piana.

Он, столичный поэт, обязан сравнить здешнюю жизнь со сверхтекучестью гелия. Надеть кварцевые часы с кожаным ремешком и прогуляться по Арбату. Сказать, что свежий Пелевин для него глуповат, и лучше купить раритетное издание за 1918 год в стеклянном киоске.
И это только сердце, авангард, а есть ещё провинциальная изнанка, где наколки бьют струной и подают белую “Смирновку” безо льда. Мне не хватит текста описать тамошние архетипы. От реальных психонавтов за Уралом, которые не читали Баяна Ширяева, но познали его методы на практике, и до вот этих декоративных панков в футболочках с Егором Летовым.

От певцов панелек, гнилушек, хрущёвок, мусорных рощ и до сельских романтиков, которым хочется писать Paris латиницей и сочинять стихи про парк Иоанна XXIII, вишни и волшебные яблони.
Страшно представить сколько в России поэтов. Никогда у нас не было столько поэтов. Их больше, чем амурских тигров, панд и снежных барсов - вместе взятых. Их больше, чем резчиков по дереву, больше, чем композиторов (не битмейкеров), больше, чем скульпторов. Они сплошной уморительный поток, который напитывает образы сиюминутной эмоцией. Очень часто это паршивые образы. Это взрезанные шеи горизонта, пустые глазницы пятиэтажек, гниющие небеса, кости-балки, кости-сосны,  глотки колодцев, тени-змеи и прочая похабщина. Это букеты боли, башни боли, бездны боли, будни боли, боги боли.
Продолжение в комментах.
#пушистый
Btlg

ххх

Мой дом — это бункер.
Зима — это шапки
на брови и руки в карманы. За нишей
дверного проёма в нелепой ушанке:
«Привет, мне хотелось узнать тебя ближе».

Поближе столкну табуреты.
Ты можешь
стоять у окна, как при форточной краже.
Но лучше присядь,
как в тусовочном прошлом,
и выпей.
Ты помнишь, я знал тебя раньше.

Я знал тебя в красном,
в концертном масштабе.
Мои очень тонкие длинные пальцы
тебе повторяли гитарные табы,
по-моему «Кисс», а потом были танцы.

Привычка звать в гости.
Мой дом — это бункер.
Зима — это кухня, холодное пиво.
Мы грели руками железные кружки.
Я был очень пьян, ты — безумно красива!

Александр Савицких
#савицких
btlg #сосборник

ххх

я играю в футбол, забредаю в подъезд,
поднимаюсь, на лестнице брошен ковер.
я иду по ковру, еле слышно оркестр,
зазвучал боевой мендельсоновый хор.
в голове пустота и футбол, облака
пылевые вдыхаю — чудесно и вкусно,
и печаль моя хрупкая так глубока,
я не знаю, зачем я так бдительно чувствую.
наконец дохожу, открывается дверь,
там стоит прихожанин буддистского храма.
говорит: вот настало большое теперь,
я духовный учитель, твой папа и мама.
захожу и молчу, и бордовая дрожь
приникает волнистыми пальцами к телу,
я смотрю в те глаза, они очень похожи
на слезу от весенней прозрачной капели
— не трясись, ты согласен на новое имя? —
заблестели глаза, колдовские сапфиры.
я киваю, трясет, как трясло хиросиму,
он шипит в мое ухо: ты будешь Садиром —
направлять всех вокруг на возвышенный путь,
и ты будешь шагать к занебесному свету.
хорошо помолись, погрузись, не забудь:
твое имя вдохнет в тебя любящий ветер.
показал мне поток, как прекрасен поток,
научил медитировать просто и быстро.
я ушел, я домой, но вернулся потом,
так во мне заблестели спокойствия искры.
так я начал свой путь, помогая другим
становиться все лучше и лучше, и чище,
но случилось со мной — я остался один
и услышал, как внутренний ветер мой свищет.
тишина в голове пузырем заполняет,
то, что было напитано счастьем, вдруг пусто.
я любил, но громада-теперь — крики чаек,
а любить похороненных — тоже искусство.

Анна Встяная
#встяная
btlg #сосборник

Борис Кутенков подтвердил стрим на 29.01 в 20:00. Позже дадим ещё пару анонсов. А завтра опубликуем очень интересное эссе от Бориса.

«Дурак, я же умру!..», или Опыт валки леса
 
Вольные заметки о пользе и бесполезности литературного образования
 
Когда Андрей Войнов предложил мне порассуждать о том, полезно ли молодому автору литературное образование, ситуация в моей голове неизбежно раздвоилась — на разговор о собственном опыте и конкретно о Литинституте. Постараюсь в этой заметке осветить и то и другое.

Как известно, Пастернак советовал молодому Вознесенскому не получать литературного образования в «строгом» смысле — мол, не нужно объяснять подобное подобным, поэту не помешал бы новый опыт, всё сами узнаете и обретёте среду, и так далее. Сюжет отправился в будущее — в 2010-м Юрий Кублановский говорил мне в интервью уже о том, что то же самое ему рекомендовал Вознесенский…

Так или иначе, погружение в контекст необходимо, какими бы путями оно ни достигалось — поступлением в литературный вуз или же работой на заводе по ремонту крокодилов, сочетаемой с ночными бдениями под икеевской лампой. С большей уверенностью скажу в этом смысле о критике, которому, как говорил Владимир Гусев на тех же литинститутских семинарах, «нужно знать всё». Эмоциональная гипербола заключает в себе необходимость широкого общегуманитарного образования, которое важно именно практикующему критику. Некоторые из коллег, имеющие, например, техническое образование — предметы моей, литературоцентриста, зависти: объяснение «нашего» предмета с помощью математических метафор — чистый кайф. Вместе с тем приходилось видеть и примеры манипуляции этим образованием — когда метафоры из технической области, наводя ложный флёр, очаровывая нашего брата гуманитария, подменяли отсутствие филологического знания и элементарного художественного слуха. Думаю, к балансу в этой области критику стоит прийти: чтобы и знать матчасть, и ведать образами из «параллельного» мира.
Для прозаика обязательно прежде всего знание вещной стороны жизни: не забыть высказывание редактора отдела прозы «Знамени» Елены Холмогоровой, которая как-то сказала, что за годы работы изучила области, совсем далёкие от своей редакторской профессии, вроде валки леса и ремонта автомобилей — просто чтобы проверить фактическую точность в редактируемых текстах. Прекрасно заметила Лидия Гинзбург, что изучение сторонней области обогащает опытом, необходимым в прозе. И всё же никакой рассказ и повесть не «выезжают» на реалистической точности. В моей памяти сейчас звучит голос Владимира Маканина, которого явно достали нападки на недостаточную «фактичность» его «Асана». Крики прозаика во время липкинской встречи 2009-го года обратились на одного из вопрошающих — чего, мол, Владимир Семёнович, недостоверно рассказали о чеченской войне — и сводились к тому, что банальное «фактическое знание» никогда не делает прозу. С этим не поспоришь: вспомним опыт соцреализма…

Гораздо более неоднозначной выглядит ситуация в случае поэта: за последние годы мне не раз приходилось видеть примеры глобальной одарённости — притом что, как выяснялось, с погружением в классику и современность имелись немалые проблемы. Безнравственно и странно сейчас было бы с моей стороны советовать ничего не читать — и, стало быть, изобретать велосипед.

И всё же констатируем: таинственная и не познанная никем природа дара, сила впечатляемости, мощность эстетизации внутреннего события здесь существенно важнее «ерундиции». И уж тем более знания «вещной» матчасти — слово в поэзии, как известно, не всегда совпадает со своим номинативным значением.
(Намеренно обхожу смежные сферы: драматургию и перевод — просто потому, что мало ими интересуюсь. А вот о журналистике нужно было бы написать отдельный текст. Её, кстати, в Литинституте не преподают — и это огромное упущение.)

Что же до самого Литинститута… Сама специфика вуза, мнится мне, провоцирует на некое раздвоение: с одной стороны, творческое образование, с другой — филологическое. Опыт института показывает, что не получается дорабатывать в том и в другом. Не мной сказано, что при гибриде скорее теряются свойства одного, чем приобретаются свойства другого.

Продолжение в комментах
Btlg

ххх

Я волю взял - не разожму кулак.
Я не несчастен, и со мной всё ок, но
я отражаюсь в грязных зеркалах
и наблюдаюсь в не помытых окнах.

Я стал богат, почти как Амшель Ротшильд,
мне в этой жизни всё дотошно ясно.
Да только видно издевательские рожи
чертей среди разводов санфаянса.

Мне новая война как новый тайтл.
Мне вся беда угарна и потешна.
Вот только не отмоет белый Tide
промаслянные пятна на одежде.

Нет, я совсем не хикка и не панк.
Купаю кошку, шмотки и посуду.
Но был неправ когда-то Пастернак —
не снег идёт а пыль летит повсюду.

Глаза зашорь, окно зашторь. За что
мне эти горы мусора снаружи?
Зачем быть чистым телом и душой,
когда наш мир и так в грязи по уши?

Revizzor
#ревиззор
btlg #сосборник

Сегодня специально для  bootleg о поэзии в эпоху тик-тока размышляет Максим Маркевич.

Автор - председатель секции "Агора" Союза Литераторов Российской Федерации, лауреат ряда литературных конкурсов, автор двух сборников стихов, лидер хард-рок-групп "Группа Зима" и "Инфразмей", преподаватель, автор курса "Русская модель комиксостроения". Читаем эссе.
btlg