Когда все волки, занятые сегодня в полиции, в бизнесе, в банках, в парламентах… умрут, «Я», как метафизический принцип, останется нетленен. И новые поколения народившихся людей будут идентифицировать себя с «Я», чтобы превращаться в волков, в айсберги, в инопланетян. Таков мир, замкнувшийся в посюстороннем и закрывшийся от всего потустороннего. Мир, основанный на лжи. Современный человек это человек пойманный в сети новоевропейской метафизики. Принципиально безыдейный человек. То, что он называет идеями, есть не что иное, как мусор, которым набита его голова. Это его искусственные потребности, вожделения, похоти. Его голова - это его небо, его ангелы и его божественный абсолют. Ничтожество, уверенное в том, что оно есть Бог. Когда оно защищено властью и деньгами, оно бесстрашно, беспредельно, безжалостно. Когда оно беззащитно и под угрозой, оно превращается в слякоть. Выйти вдесятером против одного, это для него настоящий праздник. Для того, чтобы манипулировать этой массой новоявленных «богов», не надо ни особых талантов, ни ума. Достаточно щелчка двумя пальцами. Вожди этой массы, все эти мировые правительства и бильдербергские клубы, все они такие же мелкотравчатые «боги», как и послушные им стада. Вся их стратегии, все их надежды и устремления основаны на одной единственной и фундаментальной предпосылке. На том, что Бога нет. А Бог есть!!! И поэтому все, кто держится за свое барахло, за свои вожделения, за свои обожествляемые «идеи», все они потеряют все. Новоевропейская цивилизация есть чисто философское и чисто религиозное явление. И побеждена она может только на пути философии и религии. Бог ждет от России одного – обращения. Наши страдания и поражения будут умножаться по мере того, как мы будем медлить. Наша лучшая, наша сильнейшая, наша непобедимая часть не на Земле, а на Небе. Надо посмотреть на себя сверху вниз, но для этого надо сделать несколько шагов вверх. «Мы русские, какой восторг!», - восклицает Суворов. Восторг, это когда мы исторгнуты от наших жигулей, гамбургеров, грядок, сервантов, когда мы бьемся с врагом «здесь», а души наши уже «там». И «оттуда» они нами руководят, нас спасают, дают нам стойкость, смекалку, силу и веру в Победу. И тогда весь мир будет на нашей стороне – и Небо, и Земля, и Океан.
Кто хочет жить, кто весел, кто не тля,
Готовьте ваши руки к рукопашной!
А крысы пусть уходят с корабля —
Они мешают схватке бесшабашной.
И крысы думали: «А чем не шутит чёрт» —
И тупо прыгали, спасаясь от картечи.
А мы с фрегатом становились борт о борт…
Ещё не вечер, ещё не вечер!
Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза!
Чтоб не достаться спрутам или крабам,
Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах,
Мы покидали тонущий корабль.
Но нет, им не послать его на дно —
Поможет океан, взвалив на плечи,
Ведь океан-то с нами заодно.
И прав был капитан: ещё не вечер!
Кто хочет жить, кто весел, кто не тля,
Готовьте ваши руки к рукопашной!
А крысы пусть уходят с корабля —
Они мешают схватке бесшабашной.
И крысы думали: «А чем не шутит чёрт» —
И тупо прыгали, спасаясь от картечи.
А мы с фрегатом становились борт о борт…
Ещё не вечер, ещё не вечер!
Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза!
Чтоб не достаться спрутам или крабам,
Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах,
Мы покидали тонущий корабль.
Но нет, им не послать его на дно —
Поможет океан, взвалив на плечи,
Ведь океан-то с нами заодно.
И прав был капитан: ещё не вечер!
Forwarded from Deleted Account
«ОТ ТЛИ, БОЖЕ, МЕНЯ ВОЗВЕДИ»
Но если «Я» это всего лишь концепт, лишенный какого-либо онтологического содержания, если это всего лишь логический конструкт, выдающий себя за нечто действительное и всамделешное, то кто же такие мы и что такое человек? Это неизвестно, говорит Бибихин. Во всяком случае с тех пор, как человечество шагнуло в Новое время, никто не может сказать о том, ни что такое человек, ни что такое мир. И то, и другое мы потеряли. Науки о человеке и науки о мире постоянно выдвигают новые удивительные гипотезы о сути и происхождении того и другого, а спустя время, отбрасывают их и выдвигают новые гипотезы. Мы едва успеваем освоить Ньютона, как нам предлагают осваивать Эйнштейна. Едва освоив Эйнштейна, мы уже осваиваем Пригожина и т.д. Вчера еще человек происходил от обезьяны, сегодня уже из человека происходит некое существо, представляющее собой помесь животного с роботом. И субъект, и объект постоянно текут, при этом откуда и куда они текут никто не знает. Мы наблюдаем утекающий, пребывающий в состоянии постоянного становления объективный мир и столь же изменчивый и растекающийся субъективный мир. Между Москвой, изображенной на картине Василия Поленова, и нынешним Новым Арбатом, сработанным в духе Корбюзье, пролегает бездна. Так же как между свиридовской «тройкой» и современным «гелендвагеном». Во что превратятся наши дети, а тем более наши внуки, и в каком мире они будут жить мы не имеем ни малейшего представления. Если сегодня среднестатистический студент ежедневно на протяжении 6-9 часов общается со смартфоном, тогда, чтобы понять, что такое человек, мы должны изучать смартфон, а самого человека определять, как функцию смартфона. И тогда главным предметом заботы наших властей должны быть сами смартфоны, а не их придатки и функции в виде тех же студентов. Собственно, об этом мы можем прочесть у тех же классиков Постмодерна, утверждающих, что человек это функция экрана. То, что люди по инерции продолжают определять и именовать, как «Я», ни малейшего отношения не имеет ни к чьему и ни к какому «я», ибо все содержание и все «смыслы», которыми наполнены эти многочисленные «я», производятся независимо от них в некоем безликом пространстве, которое Хайдеггер называет термином das Man. Целостность бытия человеческого присутствия, говорит Хайдеггер, не есть «Я», которое, якобы, скрепляет все его моменты в единство, напротив, чаще присутствие не есть оно само, а потеряно в безликой публичности das Man. Устойчивость самости «Я-Я» есть своя противоположность, уклоняющаяся от того, чтобы быть, от постоянства в себе стояния, оно есть бегство к несамостоятельности. Отсюда тотальная унификация всех возможных «я», которые чем далее, тем все меньше отличаются друг от друга. Это и понятно, ведь подлинным субъектом, штампующим модели разумения и поведения является не то или иное «я», а «все и никто», das Man. Бердяев спрашивает: кто и когда доказал, что ни Бога, ни ангелов нет? Конкретно никто и никогда. Бог отвергнут не потому, что кто-то что-то доказал, а потому что место Бога занял всемогущий и вездесущий Господин Никто, чьими бесконечными персонификациями являются наши маленькие «я». Большое «Никто» производит маленьких «никто». Современный человек заблуждается, когда называет себя по имени, когда предъявляет в учреждении паспорт, в котором значится его ФИО. Учреждения и инстанции давно уже идентифицируют человека не по имени и не по национальности, а по цифровому коду. Никто он и есть никто, а ФИО – это всего лишь дань неизжитым предрассудкам. Введение электронных паспортов это не чья-то злая воля. Когда различие между одним и другим «никто» становится неуловимым, их приходится различать по цифровым комбинациям. Четверть века тому назад Владимир Бибихин говорил о том, что мы не знаем, что такое человек. Сегодня мы можем констатировать, что и не надо об этом знать. В этом нет никакой необходимости. В человеке нет нужды. Кому он интересен и вообще, кто об этом может спрашивать? Никто. Нет того, кто бы мог бы спросить.
Но если «Я» это всего лишь концепт, лишенный какого-либо онтологического содержания, если это всего лишь логический конструкт, выдающий себя за нечто действительное и всамделешное, то кто же такие мы и что такое человек? Это неизвестно, говорит Бибихин. Во всяком случае с тех пор, как человечество шагнуло в Новое время, никто не может сказать о том, ни что такое человек, ни что такое мир. И то, и другое мы потеряли. Науки о человеке и науки о мире постоянно выдвигают новые удивительные гипотезы о сути и происхождении того и другого, а спустя время, отбрасывают их и выдвигают новые гипотезы. Мы едва успеваем освоить Ньютона, как нам предлагают осваивать Эйнштейна. Едва освоив Эйнштейна, мы уже осваиваем Пригожина и т.д. Вчера еще человек происходил от обезьяны, сегодня уже из человека происходит некое существо, представляющее собой помесь животного с роботом. И субъект, и объект постоянно текут, при этом откуда и куда они текут никто не знает. Мы наблюдаем утекающий, пребывающий в состоянии постоянного становления объективный мир и столь же изменчивый и растекающийся субъективный мир. Между Москвой, изображенной на картине Василия Поленова, и нынешним Новым Арбатом, сработанным в духе Корбюзье, пролегает бездна. Так же как между свиридовской «тройкой» и современным «гелендвагеном». Во что превратятся наши дети, а тем более наши внуки, и в каком мире они будут жить мы не имеем ни малейшего представления. Если сегодня среднестатистический студент ежедневно на протяжении 6-9 часов общается со смартфоном, тогда, чтобы понять, что такое человек, мы должны изучать смартфон, а самого человека определять, как функцию смартфона. И тогда главным предметом заботы наших властей должны быть сами смартфоны, а не их придатки и функции в виде тех же студентов. Собственно, об этом мы можем прочесть у тех же классиков Постмодерна, утверждающих, что человек это функция экрана. То, что люди по инерции продолжают определять и именовать, как «Я», ни малейшего отношения не имеет ни к чьему и ни к какому «я», ибо все содержание и все «смыслы», которыми наполнены эти многочисленные «я», производятся независимо от них в некоем безликом пространстве, которое Хайдеггер называет термином das Man. Целостность бытия человеческого присутствия, говорит Хайдеггер, не есть «Я», которое, якобы, скрепляет все его моменты в единство, напротив, чаще присутствие не есть оно само, а потеряно в безликой публичности das Man. Устойчивость самости «Я-Я» есть своя противоположность, уклоняющаяся от того, чтобы быть, от постоянства в себе стояния, оно есть бегство к несамостоятельности. Отсюда тотальная унификация всех возможных «я», которые чем далее, тем все меньше отличаются друг от друга. Это и понятно, ведь подлинным субъектом, штампующим модели разумения и поведения является не то или иное «я», а «все и никто», das Man. Бердяев спрашивает: кто и когда доказал, что ни Бога, ни ангелов нет? Конкретно никто и никогда. Бог отвергнут не потому, что кто-то что-то доказал, а потому что место Бога занял всемогущий и вездесущий Господин Никто, чьими бесконечными персонификациями являются наши маленькие «я». Большое «Никто» производит маленьких «никто». Современный человек заблуждается, когда называет себя по имени, когда предъявляет в учреждении паспорт, в котором значится его ФИО. Учреждения и инстанции давно уже идентифицируют человека не по имени и не по национальности, а по цифровому коду. Никто он и есть никто, а ФИО – это всего лишь дань неизжитым предрассудкам. Введение электронных паспортов это не чья-то злая воля. Когда различие между одним и другим «никто» становится неуловимым, их приходится различать по цифровым комбинациям. Четверть века тому назад Владимир Бибихин говорил о том, что мы не знаем, что такое человек. Сегодня мы можем констатировать, что и не надо об этом знать. В этом нет никакой необходимости. В человеке нет нужды. Кому он интересен и вообще, кто об этом может спрашивать? Никто. Нет того, кто бы мог бы спросить.
Forwarded from Deleted Account
Чем хороша философия Постмодерна, так это тем, что она честно, без обиняков раскрывает нам логос, внутри которого движется современная западная цивилизация. Логос, исключающий присутствие человеческого измерения. Каждое из особей, идентифицирующих себя, как «Я», есть другое самому себе. Каждое из них совсем не то, что оно о себе думает. А что собой представляет это «другое» и это «не то», закрыто для всех. Область закрытого есть das Man, «все и никто» - сфера тотального сна. Хайдеггер говорит, что дазайн бодрствует там, где его нет и спит там, где он в действительности пребывает. Там, где бодрствует современность, человека нет. Там вообще ничего нет, кроме иллюзий и галлюцинаций. Об этом нам и сообщает Постмодерн. Есть только Ничто и сон, и миражи, и призраки. Современные города, говорит Бодрийяр, это миражи в пустыне. Также, как современная экономика, современная политика, современная культура, современная наука. Голливуд - фабрика снов. Шварценеггера нет, это мираж. И НАТО нет, и Америки нет, и Евросоюза нет, и демократии нет, и смартфона нет, и Украины нет, и «Я» нет, и Дьявола нет. Всё это миражи, которые настаивают на том, что они есть. Человек и то, что от него осталось, есть функция, придаток к тому, чего нет. Человек идентифицирует себя с миражами и поэтому исчезает. Современность называет это прогрессом, а Хайдеггер называет это Wegsein, «бессмысленное отсутствие» вместо «мыслящего присутствия». Мы живем не своей жизнью, наше место занято кем-то другим. Студентом кормится смартфон, олигархом – виртуальный счет в банке, рабочим – конвейер, бизнесменом – его бизнес, модницей – тряпье, которым забиты ее шкафы. Но и тех, кто кормится нами, тоже нет, как нет смартфона, нет денег, нет конвейера, нет тряпья. Постмодерн совершенно прав, все это миражи, за которыми нет ничего. Хайдеггер зовет вернуться из царства миражей в царство бытия, но его никто не слышит. Запад одержим логосом всеобщего растворения.
В «Основных понятиях метафизики» Хайдеггер показывает, что режим одержимости включается в тот момент, когда происходит концептуализация миража. Иначе говоря, когда мираж воспринимается, как нечто «объективное», онтологически безусловное. Например, когда Декарт утверждает, что бытие «Я» не вызывает сомнений. Или когда либерал заявляет, что демократия и свободный рынок являются высшими ценностями. Или когда марксист утверждает в качестве высшей цели строительство материально-технической базы коммунизма. В итоге базу построили, но не заметили, как ее строители превратились в мещан, отдавших страну за три ключевых позиции: джинсы, жвачка, кола. И где теперь эта материальная база? Растворилась, как мираж. В новой демократической России были концептуализированы рынок и фигура мещанина-торгаша. В итоге они съели государство, культуру, образование, медицину, и как недавно выяснилось, армию. Наши братья-украинцы концептуализировали национальное государство и русофобию, теперь они вынуждены убивать и умирать. Источником концептуализации является картезианское «Я», которое само есть концепт и мираж. Психически больные люди тоже одержимы, но их одержимость относительна и не идет ни в какой сравнение с одержимостью тех, кто психически здоров. Одержимый одержим не только извне, но и изнутри. Человек постоянно медитирующий о деньгах сам проникается «духом» денег и становится его носителем. Он несет в себе предмет своих вожделений, как страсть, как жажду, как мучение, как счастье. В ходе интенционального акта конституируются одновременно оба полюса - не только объект, но и субъект, не только интентум, но и интентор. Барон в пушкинском «Скупом рыцаре» испытывает «жар и трепет» при виде своих сокровищ.
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
…как некий демон
Отселе править миром я могу;
В «Основных понятиях метафизики» Хайдеггер показывает, что режим одержимости включается в тот момент, когда происходит концептуализация миража. Иначе говоря, когда мираж воспринимается, как нечто «объективное», онтологически безусловное. Например, когда Декарт утверждает, что бытие «Я» не вызывает сомнений. Или когда либерал заявляет, что демократия и свободный рынок являются высшими ценностями. Или когда марксист утверждает в качестве высшей цели строительство материально-технической базы коммунизма. В итоге базу построили, но не заметили, как ее строители превратились в мещан, отдавших страну за три ключевых позиции: джинсы, жвачка, кола. И где теперь эта материальная база? Растворилась, как мираж. В новой демократической России были концептуализированы рынок и фигура мещанина-торгаша. В итоге они съели государство, культуру, образование, медицину, и как недавно выяснилось, армию. Наши братья-украинцы концептуализировали национальное государство и русофобию, теперь они вынуждены убивать и умирать. Источником концептуализации является картезианское «Я», которое само есть концепт и мираж. Психически больные люди тоже одержимы, но их одержимость относительна и не идет ни в какой сравнение с одержимостью тех, кто психически здоров. Одержимый одержим не только извне, но и изнутри. Человек постоянно медитирующий о деньгах сам проникается «духом» денег и становится его носителем. Он несет в себе предмет своих вожделений, как страсть, как жажду, как мучение, как счастье. В ходе интенционального акта конституируются одновременно оба полюса - не только объект, но и субъект, не только интентум, но и интентор. Барон в пушкинском «Скупом рыцаре» испытывает «жар и трепет» при виде своих сокровищ.
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
…как некий демон
Отселе править миром я могу;
Forwarded from Deleted Account
Одержимый это тот, кто захвачен, несвободен, порабощен своей манией. Или бесом, если перейти на язык религиозного сознания. Пушкинский скупой рыцарь одержим бесом сребролюбия. А поскольку мы живем в «денежной цивилизации», то ее субъектами, ее наиболее активными агентами, ее паровыми и атомными двигателями являются именно бесы. Следовательно, чтобы изгнать бесов из социума, необходимо отменить капитализм и изгнать идею либерализма из общественного употребления. Можно вспомнить формулу молодого Маркса еще не ставшего закоренелым марксистом: «Максимум капитала – минимум человека». Можно сказать и иначе: «Максимум капитала – максимум бесовщины». Но эта формула справедлива только с точки зрения религиозно-средневековой, а Средневековье, как мы знаем, давно оставлено за бортом современности, как царство «тьмы и мракобесия». Заметьте, «мрако-бесия».
В системе либерал-капитализма не скучно только бесам. В «Die Grundbegriffe der Metaphysik» Хайдеггер скажет, что господствующим настроением, свойственным современному человеку, является скука. Это состояние, согласно Хайдеггеру, является настолько фундаментальным и всеобъемлющим, что субъект в нем полностью обезличивается и растворяется в повседневности, являющейся кульминацией абсолютно бессмысленного существования.
Пушкинский Фауст жалуется Мефистофелю:
Фауст:
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Когда русское дворянство в 18-19 веке стало почти европейским, оно тут же заскучало. Онегин жалуется:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Уже не Онегин, а сам Пушкин жалуется:
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
В системе либерал-капитализма не скучно только бесам. В «Die Grundbegriffe der Metaphysik» Хайдеггер скажет, что господствующим настроением, свойственным современному человеку, является скука. Это состояние, согласно Хайдеггеру, является настолько фундаментальным и всеобъемлющим, что субъект в нем полностью обезличивается и растворяется в повседневности, являющейся кульминацией абсолютно бессмысленного существования.
Пушкинский Фауст жалуется Мефистофелю:
Фауст:
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Когда русское дворянство в 18-19 веке стало почти европейским, оно тут же заскучало. Онегин жалуется:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Уже не Онегин, а сам Пушкин жалуется:
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
Forwarded from Deleted Account
Далее Лермонтов: «И скучно и грустно, и некому руку подать…»
Тютчев: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...» Отчаянно!!! Человек!!!
Достоевский утверждал, что Онегин убил Ленского «просто от хандры». Точно так же, как Печорин, потом «просто от хандры» убьет Грушницкого. Именно скука, как полагал Пушкин, явилась главной причиной декабрьского мятежа в 1925 году: «...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». Тема скуки доминирует у Грибоедова, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Горького… Потом революция, потом война. В конце 60-х скука возвращается. Высоцкий: «Гололед на земле, гололед…» Тоска партсъездов и скука партсобраний. Водка – последняя надежда русского человека. Читаем написанное в середине 70-х Довлатовым в «Заповеднике» откровения майора КГБ:
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции… А дальше – придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером…» Довлатов как в воду глядел.
В перестройку было весело, потом опять полная тоска и безнадега. Вплоть до 24.02.22. Веселье перестройки спровоцировано нестерпимой скукой предыдущих десятилетий. Веселье бесов посреди океана скуки едва ли не главные движущие силы новоевропейской истории.
Но почему же все так безнадежно? Да потому как место, где созидается новоевропейская цивилизация безбытийно. Не важно субъект ли ищет истину в объекте, или наоборот, и то и другое мираж. Когда мир замыкается в серединном царстве доксы, майи, миражей и теней весело бывает только бесам. Что касается остатков человеческого, оно тоскует по подлинному бытию. А подлинная онтология начинается этажом выше - в ангельском мире. Там, где исток нашей России. «От тли, Боже, меня возведи», - молится русский перед причастием, перед тем, как идти на штурм Бахмута в составе группы «Вагнер». «Тля» в переводе с церковнославянского - порча, гниение. Пространство, где совершается новоевропейская история.
«Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Лев Толстой. «Севастопольские рассказы».
Тютчев: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...» Отчаянно!!! Человек!!!
Достоевский утверждал, что Онегин убил Ленского «просто от хандры». Точно так же, как Печорин, потом «просто от хандры» убьет Грушницкого. Именно скука, как полагал Пушкин, явилась главной причиной декабрьского мятежа в 1925 году: «...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». Тема скуки доминирует у Грибоедова, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Горького… Потом революция, потом война. В конце 60-х скука возвращается. Высоцкий: «Гололед на земле, гололед…» Тоска партсъездов и скука партсобраний. Водка – последняя надежда русского человека. Читаем написанное в середине 70-х Довлатовым в «Заповеднике» откровения майора КГБ:
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции… А дальше – придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером…» Довлатов как в воду глядел.
В перестройку было весело, потом опять полная тоска и безнадега. Вплоть до 24.02.22. Веселье перестройки спровоцировано нестерпимой скукой предыдущих десятилетий. Веселье бесов посреди океана скуки едва ли не главные движущие силы новоевропейской истории.
Но почему же все так безнадежно? Да потому как место, где созидается новоевропейская цивилизация безбытийно. Не важно субъект ли ищет истину в объекте, или наоборот, и то и другое мираж. Когда мир замыкается в серединном царстве доксы, майи, миражей и теней весело бывает только бесам. Что касается остатков человеческого, оно тоскует по подлинному бытию. А подлинная онтология начинается этажом выше - в ангельском мире. Там, где исток нашей России. «От тли, Боже, меня возведи», - молится русский перед причастием, перед тем, как идти на штурм Бахмута в составе группы «Вагнер». «Тля» в переводе с церковнославянского - порча, гниение. Пространство, где совершается новоевропейская история.
«Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Лев Толстой. «Севастопольские рассказы».